Дневник катастроф, или Хроники выживания оптимистки

Глава 4

Глава 4

Промахнулись, господа

В этот вечер «Машина смерти» Потапа, к счастью, так и не запустилась. Но зато запустился мой хронический недосып. Каждую ночь примерно в два часа за стеной что-то оглушительно грохотало. Я тщетно пыталась угадать, чем именно занимается сосед: собирает межгалактический телепортатор или купил новый пылесос. Судя по количеству металлических лязгов и торжественных воплей из-за стены: «Сейчас заработает!», оба варианта были одинаково вероятны. До трёх ночи Потап что-то сверлил, паял и периодически выкрикивал неразборчивые фразы. Похоже, изучал язык пришельцев для налаживания контакта. После таких ночных сеансов межгалактической дипломатии я и сама начала нервно реагировать на каждый подозрительный звук. Теперь даже от мирно падающей ложки на кухне я вздрагивала, как от предвестия вторжения небесных братьев с Альфа-Центавра.

Чтобы не сойти с ума, нужно было срочно сменить обстановку. Оздоровительный бег отменяется, поскольку новые кроссовки я пока ещё не приобрела: после безвременной кончины предыдущей пары между мной и спортивными магазинами возникло сложное эмоциональное отчуждение. Поэтому вместо грациозной лани на минималках я временно перешла на философскую ходьбу, и на следующий вечер, пользуясь советами эскулапов, решила прогуляться — исключительно в терапевтических целях. Но судя по тому, что произошло дальше, медицина у нас давно работает под руководством Потапа. Вообще я заметила: чем хуже складывается жизнь, тем активнее появляются советы «больше гулять на свежем воздухе». Будто этот самый воздух обладает способностью наводить порядок в головах, успокаивать нервы и возвращать остатки здравого смысла, а заодно оплачивать коммуналку.

Но куда там... В подъезде дома меня ждал Потап с кухонным звукоулавливающим головным убором, а в офисе — шеф с метафизическим яйцом и Нина Степановна — с налоговым терроризмом в глазах. Поэтому променад показался мне наименее опасным вариантом существования. Как же я ошибалась! В тот вечер город выглядел подозрительно мирным. Настолько мирным, что мне сразу стало тревожно: как бы чего не вышло. И не зря. Я неторопливо дошлёпала до первого поворота парковой аллеи и уже начала подумывать, что вечер спасён — эксцессы отменяются. Как вдруг увидела, что по параллельной тропинке навстречу судьбе шагает импозантный мужчина в дорогом пальто. Двигался он плавно и невозмутимо, как кот, уверенно идущий по клавишам рояля. Вид у него был такой, будто он только что сошёл со страниц журнала «Успешней всех». Презентабельный незнакомец просто не знал, что за спиной уже шныряет невидимый рок с заряженной катапультой. Стоило мне через минуту поравняться с небольшим фонтаном в центре парка, как тишину вечера бесцеремонно нарушил свист летящего объекта. Бах! Булыжник размером с уязвлённое эго пронёсся в миллиметре от уха презентабельного мачо и с глухим шлёпом воткнулся в кирпичную стену, где когда-то висела доска почёта. Теперь там обитал голубь с лёгким психозом и панически хлопающими крыльями. В ответ послышался сочный, раскатистый, стопудовый мужской мат.

Я замерла на месте, на всякий случай прикрыв голову сумкой и радуясь, что прилетело не в меня. Картина, открывшаяся взору, мгновенно вернула веру в то, что вселенная никогда не оставит меня без бесплатных зрелищ. Вслед за первым снарядом тут же просвистел второй. С визгом разрезая воздух, он сбил с мужчины шляпу. Но брутальный супермен на этот раз и глазом не повёл. Даже не дёрнулся. Лишь слегка наклонил голову, будто приглаживая вихор на макушке, затем лениво поднял с земли булыжник.

— Опять мимо... — хмыкнул он, не то обрадованно, не то с грустью. — Кто ж у вас прицел настраивает, господа киллеры? Бабушка Фрося из двенадцатой квартиры?

Голубь на стене нервно вздрогнул.

— Вот пуля пролетела и… ага… — пробурчал он речитативом, явно цитируя свой внутренний альбом рэп-молчаний. Его инстинкт самосохранения, видимо, давно улетел в Сочи. Но, скорее всего, статус просто не позволил признать победу партизанской вылазки неизвестного снайпера. Мужчина поправил воротник испачканного пальто и с деланной усталостью театрально затянулся несуществующей сигаретой — так, исключительно для антуража, пуская ментальные кольца дыма. Затем сделал ещё шаг. Земля под ногами меланхолично хрустнула, погребая под собой амбиции этой местной знаменитости.

— Могли хотя бы предупредить, — заметил он в пустоту. — Я бы надел белые носки. А то помру — и что, в чёрных перед пращурами являться? Несолидно.

В этот момент из-за густого кустарника выполз худощавый лопоухий субъект с глазами, как у шиншиллы на кофеине. Пацан лет двенадцати с рогаткой наперевес и лицом юного мстителя занял стратегическую оборону.

— Это ты, что ль? — лениво пролепетала двухметровая мишень, поднимая шляпу и стряхивая с неё остатки самомнения.

— Зависит от того, кем ты меня считаешь, — ответил пацан, шмыгая носом и поглубже засовывая руки в карманы.

— И кто же ты, если не секрет? — уточнил осанистый Геракл.

Но пацан не спешил раскрывать тайну своей личности. Он хладнокровно заложил в рогатку новый снаряд и выдал фразу, от которой у проходящей мимо интеллигентной дамы с болонкой подкосились ноги:

— Мамка велела проверить, настоящий ты или голограмма! Нормально ты так уклонился… Генетика работает. В следующий раз подключу баллистику.

После этого заявления мелкий снайпер ловко перемахнул через забор и растворился во дворах — припустил к родительнице, которая по вечерам обычно причитала: «Как же ты похож на своего батю!».

Представительный альфа-самец, получивший только что кармическое возмездие в виде рогаточной угрозы, хмыкнул, натянул шляпу и начал тихо напевать «Besame mucho» с явным акцентом на mucho и, озаряемый светом фонарей, величественно завернул за угол.

А я, ставшая невольным свидетелем этой сцены, осталась посреди сквера и думала о том, что каждый уважающий себя человек-легенда, плодящий безродное потомство, разбрасывает по жизни слишком опасные генетические сюрпризы. Но надо отдать должное тем, кто умеет красиво уходить со сцены. Даже если эта сцена — глухой переулок с бетонными заборами и густым запахом чужой жареной картошки. Прежде чем я успела осмыслить масштаб наследственной катастрофы, сумерки окончательно сгустились. Вернувшись домой, я открыла свой дневник и записала:

«Генетика — страшная сила, а эволюция явно любит чёрный юмор и иногда сворачивает не туда. Но если от плодов этой эволюции приходится уворачиваться, то пращурам на том свете точно не скучно. Хорошо ещё, что мимо».

Глава 5

Глава 5

Внимание, занавес!

или

Мой внутренний Станиславский

После кармического бенефиса с булыжником и рогаткой я окончательно поняла: улица от стресса не спасает. Спорт прикончил мои кроссовки, философская ходьба едва не завершилась внеплановым мастер-классом по уличной генетике, а сидеть дома означало добровольно сдаться в плен Потапу и его ржавой аннигиляционной пушке.

Выход оставался один — засесть в чатах с интернет-психологами. Очередной сетевой советчик с белозубой улыбкой и дипломом трёхдневных курсов авторитетно вещал со страницы блога: «Если вы истощены офисом и погрязли в бытовом стрессе — идите в любительский театр! Сцена раскрепощает, сжигает негативные блоки и выпускает наружу вашего внутреннего ребёнка». А он у меня к тридцати с лишним годам уже требовал не раскрепощения, а коньяка и тишины, но идея показалась заманчивой. В конце концов, в театре все безумства узаконены сценарием, а за эмоциональные всплески на окружающих тебе ещё и аплодируют.

Торжественно придушив остатки здравого смысла, я записалась на первое занятие в народную студию с пафосным названием «Пилигрим». И захватила с собой Сашку, коллегу из офиса. Всё не так скучно. Мечтала ли я о лаврах Сары Бернар? Боже упаси. Я просто хотела выжить. Кто же знал, что кастинг в это чистилище Мельпомены заставит меня с тоской вспоминать даже Нину Степановну из налоговой. Сашка, правда, быстро сбежал в соседнее крыло ДК «Строитель» штурмовать параллельные подмостки — там проходил отбор на роль Бэтмена в каком-то шоу для подростков. А мне режиссёр «Пилигрима» после общих проверок актёрских данных внезапно предложила попробоваться на роль госпожи Журден в «Мещанине во дворянстве». И, к своему удивлению, я прошла отбор. Опустим подробности о том, как я дала петуха при раскрытии вокальных данных — этот позор я с лихвой компенсировала актёрской игрой. А всё потому, наверное, что вся моя жизнь — сплошной театр. Начались сумасшедшие часы репетиций и подготовка к сдаче спектакля строгой комиссии.

Помните гениальную фразу о том, что театр начинается с вешалки? Так вот, моё первое свидание со сценой напомнило дегустацию экзотического коктейля, где в равных пропорциях смешали священный трепет, застарелые комплексы и леденящий душу ужас. В реальности же всё началось среди пыльных кулис, где каждый шорох отзывался в моей ранимой душе эхом такой мощности, будто там разорвалась граната.

Напрасно я считала, что сцена лечит. На той памятной сдаче спектакля она скорее испытывала меня на прочность, проверяя, насколько далеко может зайти актёрская импровизация в условиях полной катастрофы. Если бы за нелогичные поступки давали премии, я бы уже давно жила на проценты от своей биографии. Генеральная репетиция прошла успешно: костюмы сидели как надо, парики пудрились, актёры волновались. Казалось бы, всё под контролем. Пьеса — лёгкая, комичная, как воздушное пирожное. Что могло пойти не так?

Перед выходом я подолгу гипнотизировала своё отражение в гримёрном зеркале, пытаясь разглядеть в милой барыне великую трагическую актрису. Но Станиславский во мне отчаянно кричал: «Не верю!». Пытаясь влезть в чужую шкуру, я раз за разом обнаруживала, что моя собственная мне как-то ближе и роднее. Каждая заученная реплика ложилась на мои истинные чувства с грацией водолазного костюма, надетого поверх бального платья. А внутренний голос метался между пафосным «Вот она, свобода!» и паническим «Господи, заберите меня отсюда обратно к маме!».

В день дебюта мои ладони мгновенно превратились в два филиала Ниагарского водопада. Сдача спектакля была назначена строгой комиссии, специально прибывшей из краевого центра. В голове намертво заклинило совет режиссёра: «Смотри в глаза партнёру, и действуй!». Но вместо партнёра я, как заворожённая, всматривалась в зловещую темноту зрительного зала. Это было похоже на попытку заглянуть в чёрную дыру в надежде, что оттуда дружелюбно помашут рукой. Разум снова пытался подать в отставку, причём без объяснения причин.

Пятнадцать театральных экспертов чинно восседали за длинным столом перед сценой, словно заговорщики на тайном собрании. Их строгие лица, скрещённые руки и прищуренные глаза давали понять: малейший промах — и тебя вычеркнут из списка «надежд театрального искусства», как неудачное суфле на кулинарном шоу.

— Майя, иди, — услышала я шёпот помощника режиссёра.

От страха меня затрясло так, будто организм экстренно запустил режим землетрясения. Я вцепилась в портьеру, словно перепуганный котёнок, которого собираются бросить на арену к голодным львам в роли закуски. Коллеги поняли, что дело пахнет керосином, так и до завала премьеры недалеко: спектакль рискует пойти по сценарию «Титаника». Не долго думая, они гурьбой — о, ужас! — вытолкнули меня на сцену, где уже томился в ожидании мой сценический супруг, господин Журден. Я вылетела на подмостки, как пушечное ядро, выпущенное в панике, и давшее осечку в последний момент. Представляю, какое это было эффектное зрелище! Слава Богу, не взорвалась, а даже сумела пробурчать под нос спасительную фразу:

— Ох, эти слуги! Опять бардак устроили! Всё валяется, голову сломать можно!

А что оставалось делать? Надо же было как-то спасать положение. Изобразив оскорблённую, но гордую барыню, я чинно двинулась к середине сцены. «Фух, выкрутилась!» — пронеслось в голове с отчаянной надеждой. Но не тут-то было. Главный сюрприз ожидал впереди.

Господин Журден в своём костюме выглядел чересчур колоритно: роскошный, но явно тесный бархатный камзол, больше напоминающий платье, пуговицы которого, казалось, вот-вот разлетятся в разные стороны и поубивают экспертов в первом ряду. На ногах — башмаки с огромными пряжками. Он передвигался в них так, будто топтался на невидимом ореховом поле, пытаясь раздавить последний фундук.

По сценарию в этот момент я должна была его спросить: «Зачем тебе в твоём возрасте уроки танцев и стихи?». Наконец-то я произнесла хоть что-то из выученной роли! Журден что-то пробурчал в ответ, но стоило ему развернуться ко мне спиной, как я обомлела: парик, призванный украшать его макушку, сиротливо болтался на уровне лопаток, словно белокурый припудренный рюкзак с буклями и идеальным центральным пробором.

Видимо, в пылу драматического накала это бутафорское чудо как-то слетело и уютно расположилось на спине, зацепившись за воротник. Журден стоял, ничего не подозревая, с видом торжественного достоинства и усердно вертел головой во все стороны. А меня начал пробирать истерический смех, который совершенно невозможно было сдержать. Моя адекватность окончательно помахала мне ручкой и ушла в отставку без выходного пособия.

Умом я понимала, что нужно держать себя в руках, но мой внутренний зритель доедал свой попкорн и хохотал во всю глотку, не желая угомониться. Единственный выход, который я нашла в попытке спасти положение и остатки собственного достоинства, — это превратить смех в плач. Получилось нечто среднее между рыданиями и судорожными всхлипами, которые я отчаянно разбавляла прорывавшимися сквозь икоту сценическими репликами.

Со стороны это выглядело так, будто моя героиня осознала, что несчастный Журден окончательно съехал с катушек от танцев и стихов, и это вызвало у неё нервный срыв. В какой-то момент я уже и сама не понимала, смеюсь я или плачу. Каким-то волшебным образом я всё же доиграла злополучную сцену с застывшей смехо-страдальческой гримасой на лице.

Слава театральным богам — это был мой финальный выход. Зайдя за кулисы, я схватилась руками за голову и бросилась бежать куда глаза глядят, уверенная в том, что завалила работу режиссёра, над которой та трудилась почти год. Мне казалось, что меня с позором выгонят из театра, а режиссёру влепят строгий выговор за доверие к сомнительным талантам вроде меня. Мысленно уже паковала чемоданы, готовясь к изгнанию. Забившись в тёмный угол дальней комнаты в позе побеждённого гладиатора, я лихорадочно обдумывала варианты побега — желательно в цирк-шапито. И в этот момент услышала, что меня ищут. Голоса ребят и режиссёра эхом разносились по коридору. Собрав остатки воли в дрожащий кулак, я, как Зоя Космодемьянская, медленно выползла навстречу суровому приговору. Опустив голову, ждала услышать нечто вроде: «Собирай вещи, любительница хохота. И чтоб духу твоего...!».

Но вместо этого режиссёр неожиданно обняла меня, расцеловала и с сияющей улыбкой заявила, что спектакль принят на ура! Более того, эксперты особо отметили мою «гениальную актёрскую игру» и настоятельно посоветовали поставить под меня пьесу Островского! Вот это поворот! Я была в шоке. Получается, мой истерический хохот, похожий на рыдания, пронзил чувствительные сердца членов комиссии, и они приняли его за великолепный драматический надрыв. Вот так мой сценический провал неожиданно обернулся абсолютным триумфом.

Дома, открыв свой многострадальный дневник, я вывела важную формулу:

«Видимо, в театре главное всё-таки не столько талант, сколько способность вовремя сделать вид, что так и было задумано! Ну и, конечно, умение держать лицо, когда у твоего сценического супруга шевелюра мигрирует на спину!»