Нам ли быть в печали....

Я пошел дальше своей дорогой, малыш тут же успокоился и уселся у холмика. Могилу вырыли хорошо, место мне тоже понравилось. Я сел на корточки над могилой, закурил и вспомнил, как мы с покойным Петровичем, когда я был помладше, рыли огромные ямы под столбы для забора, и устав садились также на корточки и курили, он, сплевывая, вонючую «Приму», я свой любимый «Житан», от которого он отказывался. А теперь я сижу и курю один, тоже над ямой, только в эту яму завтра положат его, и он больше не порассуждает о политике и не поработает на огороде. Вечерело. Я поднялся и отправился к машине. По дороге на меня опять бросился отважный сторож. Я нагнулся и ласково, начал просить его успокоиться и подойти ко мне. Лайчонок замолчал, посмотрел на меня, чуть нагнул свою бело-серую голову, сверкнул карими глазами и насторожил уши, одно из которых уже встало, а второе трогательно загибалось вперед. Он немного подумал и подошел ко мне. Песик был весь в песке и дрожал от холода. Я понял, что он здесь давно, и что он замерз и, наверное, не ел. Он жался ко мне и вилял своим хвостом. Сердце у меня обливалось кровью. Ведь он, этот маленький, но отчаянно храбрый и безумно преданный малыш никому не нужен, он не сможет даже прибиться к стае бродячих собак, так как таких тут нет, а до ближайшей деревни час бегом. Да и кому он там нужен? В деревне этой живет семь немощных стариков, которым себя бы прокормить. А я не могу забрать его сегодня, потому как машина и багажник, и салон забита сумками и посадить я его смогу только если на колени И сделал то, за что, наверное, буду корить себя всю свою жизнь. Я развернулся и уехал, оставив несчастного сироту одного.

Уже дома я твердо решил, что завтра после похорон я заберу его к себе и даже оставлю, если они поладят с моим бульдогом, если нет, то обязательно пристрою к кому-нибудь из знакомых.

Утром, я положил в карман поводок и несколько кусков колбасы, завернутой в целлофан, и поехал на похороны. После похорон родственники пошли к машинам помянуть усопшего, я же пошел искать своего нового знакомого. Его нигде не было. Я свистел, цокал языком, несколько раз подходил к могиле его хозяина – все без результата. Я уже было обрадовался, что, наверное, кто-то его уже забрал, и он уже в тепле, сытый лежит у кого-то в ногах и тихо грустит о своем хозяине. И тут я увидел метрах в десяти вглубь леса серо-белый шерстяной комок. Я, проваливаясь в снег, подошел к нему. Он лежал, раскинув лапы боком на снегу с разбитым черепом. Он уже догонял своего хозяина или они уже встретились, и он виляет хвостом и трется о ноги своему другу, радуясь, что они снова вместе.

К горлу подступил ком. Сволочи! Гады! Как же так?! Как это можно?! Кто способен на такое?! Я на ватных ногах вернулся к машине, как-то невнятно попрощался с родственниками и умчал домой. Уже сидя на диване с бокалом виски в руке, я почувствовал, что грудь как будто кто-то сжал огромным кулаком. Это я виноват! Я не смог забрать его сразу, придумав себе кучу оправданий.

Черчилль подошел ко мне и ткнулся своим шершавым носом в ладонь и завилял куцым хвостишкой.

Они всегда рядом с нами. Особенно когда нам плохо. Только мы не всегда это ценим, а иногда и не замечаем, воспринимая как должное. Они лучше нас, они честные, они искренние, они действительно любят.

Глава 5

ПОСТОЯНСТВО

На Покровском наступила та самая классическая, воспетая поэтами, писателями, рок и не только, музыкантами, московская осень. С пасмурным небом, вот-вот собирающимся начаться дождем, который, к слову, до ночи так и не начнется, ковром желтых листьев, гуляющими студентами, с обязательным пивом в руках, пожилыми людьми, совершающими свой ежедневный моцион к продуктовому и собачниками, среди которых в центре, к счастью, преобладают владельцы добродушных ретриверов, бернских зенненхундов и других благородных сеттеров. Среди этой красоты шел он, в светло-коричневом пальто, не по-московски оранжевых ботинках, с отрешенным выражением лица. Дойдя до набережной Яузы, он достал из кармана горбушку белого хлеба и начал кидать его кусочки уткам, не успевшим еще улететь в теплые края. Потом он вынул из смятой пачки сигарету и задумчиво закурил. Редкие прохожие смотрели на него с легким недоумением, сейчас в Москве, среди ревущих автомобилей, бегущих незнамо куда, незнамо, зачем клерков и сумасшедшего ритма, бурлящего мириадами звуков мегаполиса, человек праздно стоящий у парапета набережной в одиночестве и никуда не спешащий – абсолютная редкость. Он бросил бычок в воду, потом подумал, что зря, река ведь и без него засрана до предела, медленно развернулся и пошел обратно по бульвару. Переулками, знакомыми своими названиями, лишь историкам да парочке местных жителей он вышел на Солянку, где и зашел в кафе. Отказался от меню и попросил сразу принести двойной по крепости и двойной же по размеру эспрессо, снова закурил и обвел зал отрешенным взором. Кофе ему принесли сразу, через каких-то пару минут. Он достал наушники подключил их к телефону, выбрал альбом «Krec» и погрузился в тягучую монотонную, но очень мелодичную музыку питерских окраин.

Она зашла в кафе через пару минут. Сразу после прогулки по берегу Москвы реки, села за свободный столик, откинула прядь волос, что за время, проведенное вне офиса, успели пропахнуть свежестью воды и ветром, который носит осенние листья. Сделала заказ из какого-то кофейного напитка и маленького кусочка торта, подожгла тонкую, похожую на длинную соломинку, дамскую сигарету, обвела взглядом помещение и вновь увидела его, с неизменной чашкой кофе, наушниками, волевым подбородком, взглядом серых глаз, которые вот уже который месяц, привычно смотрят на нее, но избегают встречи ее взгляда, и взъерошенными на затылке, пепельными и жесткими как проволока волосами.

Он смотрел на нее, на ее худые, острые коленки под столиком, на румяное от только начавшихся холодов лицо, на тонкие, чуть тронутые помадой губы, на костистые запястья и на тонкие пальцы, на одном из которых было надето обручальное кольцо с россыпью маленьких бриллиантов. Она была романтично-нежной, а в то же время и надменно-красивой, она смотрела на него, смотрела с интересом, вот уже не первый день. Он смотрел на ее кольцо и понимал, что у нее есть мужчина, которого она, скорее всего, любит, что у него есть красавица жена, светловолосая, кудрявая и розовощекая маленькая дочь, такса, в конце концов, короче говоря, все атрибуты идеальной семьи.

Она тоже, в свою очередь, со вздохом вспоминала хозяйственного мужа с образовывающимся основательным животиком, неуловимо похожего на нее, такого же аристократично худощавого сынишку, воскресные семейные поездки загород и размеренную и счастливую жизнь.

Им обоим в этот момент так хотелось безумства, окунуться друг в друга, сначала сесть за один столик, а потом, спустя несколько походов ресторан и на выставку фотографии, вместе поехать куда-нибудь в дом отдыха или на дачу, гулять по лесу, собирая желтые и красные кленовые листья, целоваться на берегу реки, греть горячим дыханием руки друг-другу, смеяться, пить красное сухое вино, а уже сидя в креслах рядом друг с другом коньяк с кофе, и заниматься любовью безудержно, путаясь в простынях, до изнеможения, упиваясь этим занятием как холодным, светлым пивом в жару, а потом вместе курить, наслаждаясь подмосковной тишиной и отсутствием семьи и обязательств.

Он положил на столик деньги, встал, поднял воротник пальто, последний раз взглянул на нее украдкой, и пошел в сторону выхода.

Она допила большим глотком остаток своего напитка и на ее карие, огромные глаза навернулась предательская слеза. Подумала: зачем эти обязательства и стереотипы, зачем она такая совестливая и верная, почему считает, то, о чем так мечтает мерзким предательством? Почему он не может сделать первый шаг?

А в Москве была осень, до нее было лето, а потом будет зима, и они смотрели и мечтали, смотрят и мечтают и будут смотреть друг на друга и мечтать, о том, что может быть рано или поздно из той искорки взаимных неловких взглядов разгорится маленький теплый костерок легких, не обязывающих ни к чему, и не влияющих ни на что отношений. Ну а сейчас просто осень, просто противная, промозглая, но чем-то неуловимо очаровательная московская осень.

Глава 6

ОБРУЧАЛЬНОЕ КОЛЬЦО

Сергей снял обручальное кольцо и долго вертел его между пальцев пока ждал зеленого сигнала светофора, чтобы перейти Ленинский проспект и войти в одно из сетевых кафешек, где его уже ждала она. Мысли о том, куда бы деть кольцо, чтобы его не потерять отвлекали его от переживаний от предстоящей встречи. Из глубокого накладного кармана пальто была извлечена связка ключей от дома, и на карабин брелока в виде головы овчарки благополучно было надето кольцо. «Так и не потеряю, и надеть не забуду» – подумал Сергей.

Кафе было ожидаемо похоже на своих братьев по сети: бежевые стены с нарисованными на них кофейными зернами, больше напоминающими тараканов, стеклянная витрина с пирожными, почему-то вперемешку с сэндвичами, официантки в коричневых фартуках.

- Вам курящий или не курящий?

- Меня должны ждать

Он бегал взглядом по столикам, растерянно стоя на высоких ступеньках у входа, в той нерешительности, будто ему нужно было спуститься с них не в зал заведения, а прыгнуть с десятиметровой вышки. В самом дальнем углу около окошка за маленьким круглым столиком он увидел ту, встречу с которой он представлял себе вот уже восемь лет. Она совсем не изменилась такая же немного нескладная при ее высоком росте худоба, прямая как у военного на параде спина, длинные, пышные волосы, тонкие губы. Только на ее переносице поселились овальные очки, сделавшие ее совсем уж похожей в своей строгости на школьную учительницу химии.

Сергей радостно, излишне энергично и потому и слегка дурашливо замахал ей рукой, и разматывая длинный, как у карикатурного художника шарф, направился к ее столику. Когда он подошел, она встала. В его голове закружились мысли: как здороваться, нужно ли поцеловать, приобнять, может быть просто улыбнуться и сказать привет? Как всегда, она со свойственной решительностью и инициативой пресекла его метания, подавшись ему навстречу и дотронувшись губами его в щеки. В ответ он нелепо чмокнул губами в воздух, как южанин вслед прохожей блондинки. Бросил пальто на свободный стул, присел, достал сигареты, тут же закурил.

- Ну, рассказывай – с наигранным интересом, как у актера провинциального театра, спросил он - что нового?

- Да я тебе по телефону все уже рассказала.

- Да уж. Сколько мы с тобой последний раз проболтали? Часа полтора?

- Наверное. Я много тебе лишнего, наверное, наговорила.

- Да, нет, все нормально. Мне же интересно. Сколько не виделись, не слышались и вот так случайно нашлись – он положил сигарету в пепельницу, повернулся к стойке – девушка, а можно Вас на секундочку.

- Да это же моя сестра тебя увидела на конференции, узнала. Рассказала мне все и дала твою визитку. Ты то ее не узнал, даже не понял подвоха.

- Ну и хорошо, что так получилось, что я, что она, что конференция эта в Сочи – он заерзал на стуле, опять посмотрел на стойку, ему хотелось убежать от своей мысли в заказ кофе, но пауза затянулась и он выпалил – что мы нашлись, я ведь тебя искал, думал

- Плохо искал. Да и на свадьбу мог прийти. Вообще мог не теряться сам.

- Мог, но не смог.

Чего он там, к чертовой матери мог. Все что он тогда мог, это удалить все ее телефоны из памяти, и горько пить. Разбивать от бессильной злости пустые бутылки. Хвататься, как тонущий в проруби за обламывающуюся кромку льда, за случайные знакомства, со случайными женщинами. Пытаться забыть ее, ее голос, внешность, ее поцелуи, прикосновение ее тела, ее тонкие, острые пальцы, ее родинку на шее, ее строгость, ее решительность, ее нос, который забавно морщился, когда она смеялась.

У них была студенческая любовь. Встретились они еще до поступления в институт у репетитора по географии. Он провожал ее до метро. Потом он поступил, а она провалила экзамены, подала в другой ВУЗ. На пару месяцев потерялись. Потом Сергей позвонил и пригласил ее на дискотеку в универ. Там то он и влюбился, в тот самый момент, когда во время медленного танца осторожно как фарфоровую фигурку держал ее за талию, а она же крепко прижималась нему, чувствуя за его нерешительностью и робостью стальную силу и характер боксера. Он ей казался эдаким хемингуэевским персонажем.

Несколько лет все было хорошо. Они ходили в театры, на дискотеки. По вечерам часами говорили по телефону, каждый день. Ездили к друзьям на дачи. Были счастливы и просто упивались этим счастьем и друг другом. Ему, конечно, казалось, что она не так сильно любит его, как бы позволяет себя любить. Это было неважно, важно было увидеть ее, услышать ее голос, обсудить ее экзамены и лекции, вместе с ней посмеяться над очередными пьяными выходками его друзей.

Одним летом, он проходил практику в министерстве, вечерами тренировался, готовясь к проходившим тогда в каждом втором казино «боям без правил», на которых он пытался подрабатывать. Времени катастрофически не хватало. Да и заваленный экзамен, и подготовка к пересдаче не добавляли досуга. Именно этим летом, они перестали видеться. Сначала это был один день. Потом несколько. Потом уже пара недель. К телефону она не всегда подходила, чаще трубку брала ее мать и говорила, что она гуляет с подругами. В те же моменты, что им удавалось пообщаться, она рассказывала про друзей одноклассников, живущих по соседству. Он не придавал этому значения.

В конце августа, вечером он гладил себе «на завтра» сорочку, белую с коротким рукавом, боролся с непослушным воротничком, когда зазвонил телефон. Выматерившись сквозь зубы, он пошел искать трубку, которую забыл положить на базу и вот теперь не знал где она лежит. Это была она, как ни в чем ни бывало, она пригласила его на свою свадьбу. Сначала он воспринял это как шутку и пытался шутить в ответ, но она буднично, но живо описала ему своего будущего мужа, историю их знакомства, рассказала, как он ее любит и боготворит. Сергей оторопел и подтвердил, что на свадьбу придет.

В день свадьбы он отключил телефон, напился. Потом пошел к метро, чтобы купить еще водки и подрался с какими-то людьми, которые, в общем то, не сделали ему ничего плохого. Вернувшись домой, он долго мыл лицо от крови из рассеченной брови, пьяно ругался на воздух. Жизнь для него кончилась, осталось одно существование.

Сначала он обиделся и пытался забыть ее, вспоминая, впрочем, каждый день. Через год он начал попытки найти ее, искал ее новый адрес в телефонном справочнике, пытался встречаться с общими знакомыми. Все тщетно. Матери ее он звонить стеснялся, скорее стыдился. Все восемь лет он вспоминал ее каждый день, даже в день собственной свадьбы.

И вот она сидит перед ним, и как раньше отчитывает его за нерешительность. Делает его виноватым.

- А я тебя вспоминала тогда.

- Правда?! – его немного прорвало – девушка, да принесете Вы мне меню или нет?! Хотя не надо меню! Двойной виски, без льда и чашку американо!

- Ты не за рулем?

- Я на такси. Руль пропил.

- Шутишь?

- Да, Ир, шучу. Я вообще в последнее время много шучу. Знаешь, пусть лучше надо мной смеются, чем плачут.

- У тебя же жена была, ты говорил, а детей нет?

- Нет.

- А я хочу детей.

- Не знаю, я сам ребенок еще.

- Тебе скоро тридцать, а ты как был ребенком, так и будешь им всегда. Наверное, это и не плохо.

- Как солдата отличить можно от ребенка - он, горько улыбнувшись, прервал пахабный стишок и впервые за вечер поднял на нее глаза и завершил, лишь концовкой – и в руках силенка.

- А что у вас с женой произошло? Она должно быть герой, с тобой жить то – засмеялась она своей же шутке.

- Да как-то сложно у нас – пробормотал он.

Весь вечер они намеками, полунамеками говорили, о том, что чувства у них друг к другу никуда не делись. Каким-то миражом в их беседе мелькало восстановление отношений. Сердце в его груди колотилось. Пару раз он выходил в туалет, чтобы позвонить жене и соврать про затянувшуюся встречу. Они не заметили, как оказались на улице, и он уже ловил машину.

- Проводишь меня?

Он захотел поехать с ней, обнять ее в такси, поцеловать там же, протиснув пальцы сквозь её непослушные вьющиеся волосы и держать за затылок. Потом долго целоваться у подъезда и только потом подняться к ней.

- Нет. Мне надо спешить. Меня еще в другом месте ждут.

Он нерешительно шагнул к ней, дотронулся ее губ своими, промямлил какие-то слова прощания и резко развернувшись пошел в сторону перехода.

В круглосуточной палатке около дома он купил три бутылки крепкого пива и выпил их почти залпом, сидя на лавочке у своего подъезда. Окончательно замерзнув, он встал и направился домой.

У двери он достал ключи вставил в скважину и заметил на брелоке кольцо. Суетливо, как будто кто-то мог увидеть, он снял кольцо со связки и водрузил его на палец. Повернув ключ в скважине, толкнув дверь, он зашел в ярко освещенную прихожую, надев на лицо пьяную улыбку.