Полная версия
Мелиса Куллукджу
В плену его любви
Глава 1. Книжная пыль
Сентябрь в библиотеке пах особенно остро — старой бумагой, тлением кожаных переплетов и мокрой листвой, которую посетители приносили на ботинках. Этот запах въелся в стены, в шторы цвета запекшейся крови и, кажется, даже в душу Валентины.
Она сидела за массивной кафедрой, больше похожей на барную стойку из фильма ужасов, и подклеивала рассыпающийся том то ли Шиллера, то ли Гёте — готический шрифт не желал складываться в слова перед ее уставшими глазами. За окном моросил дождь, размывая очертания старого парка, и мир казался выцветшей акварелью.
Валя слышала, как за ее спиной шушукаются коллеги. Зинаида Петровна, дама возраста ископаемых перьевых ручек, опять говорила кому-то из практиканток:
— ...синие чулки. В наше время в двадцать три года уже дети в школу шли, а эта сохнет по своим книжкам. И ведь симпатичная мордашка, а одевается, как монашка.
Валя плотнее запахнула серый кардиган, хотя в читальном зале было душно. Она не одевалась «как монашка». Она просто одевалась так, чтобы исчезнуть. Слиться с пыльными стеллажами, стать частью интерьера. Серое на сером, бежевое на бежевом. Спасительный камуфляж для той, кто с детства знала: высовываться — больно.
В телефоне мигнул потухший экран. Пусто. Социальные сети молчали, мессенджеры тоже. Мама писала раз в неделю, спрашивая, не нашла ли она себе «нормального мужчину», а единственная подруга детства Лерка уже месяц сидела в Таиланде и постила фотографии смузи и пальм.
Валя вздохнула и перевернула страницу. В этот момент звякнул старинный колокольчик над входной дверью.
Она не сразу подняла голову — привычка прятаться была сильнее любопытства. Но звук шагов заставил ее насторожиться. Шаги были мужскими, тяжелыми, но в то же время сдержанными, словно их обладатель точно знал, куда идет. Такие шаги не шаркают, не цокают дешевой подошвой, не шлепают по линолеуму. Они звучат ровно, уверенно и как-то... страшно спокойно.
— Добрый день, — голос был низким, с легкой хрипотцой, какой бывает у заядлых курильщиков или у людей, которые много молчат.
Валя подняла глаза и тут же почувствовала, как книжная пыль забивается в горло, мешая дышать.
Мужчина, стоявший перед кафедрой, был до нелепого красив. Не смазливой красотой глянцевых журналов, а хищной, резкой, как лезвие. Лет тридцать пять. Темные волосы, чуть тронутые сединой на висках, зачесаны назад, открывая высокий лоб. Широкие плечи обтягивал безупречно скроенный черный плащ, с которого стекали дождевые капли. В руках он держал перчатки — тонкую черную кожу, которую нервно перебирал длинными пальцами.
Но главными были глаза. Цвета темного янтаря, почти черные в глубине, они смотрели с таким вниманием, будто видели не просто библиотекаря, а всю ее подноготную: страхи, одиночество, вчерашний плач в подушку и несъеденный бутерброд на завтрак.
— З-здравствуйте, — выдохнула Валя и тут же возненавидела себя за это жалкое заикание. — Вы что-то хотели?
Мужчина чуть улыбнулся. Его улыбка была асимметричной, но оттого еще более притягательной. Он положил перчатки на стойку и слегка наклонился вперед. От него пахло дорогим табаком, дождем и чем-то пряным, древесным. Этот запах мгновенно перебил привычную библиотечную затхлость.
— Я ищу редкое издание, — сказал он. — «Мученичество любви». Тираж 1893 года. Знаю, что у вас в архиве есть уцелевший экземпляр. Мне сказали, вы — лучший знаток фондов.
Он знал ее имя. Не просто «девушка», а «Валентина».
Внутри что-то неприятно дернулось, но этот сигнал тут же утонул в теплой волне неожиданной радости. Кто-то ее заметил. Кто-то спросил лично ее.
— Я могу посмотреть по каталогу, — она потянулась к старому компьютеру, который загудел, как рассерженный шмель. — Но редкий фонд требует специального разрешения... Это долгая процедура.
— Я готов ждать сколько угодно, — ответил мужчина. Его взгляд скользнул по ее запястью, на котором синел старый синяк (Валя сама не помнила, откуда он — обычная бытовая неуклюжесть). — У вас очень нежная кожа. Наверное, легко остаются следы.
Валя одернула рукав, чувствуя, как запылали щеки. Это прозвучало странно. Интимно. Неподобающе для первой встречи. Но вместо того, чтобы испугаться, она вдруг представила, как эти длинные пальцы, перебиравшие перчатки, касаются ее руки.
— Я принесу формуляр, — резко сказала она, вставая. Нужно было разорвать это наваждение, уйти за стеллажи, перевести дух. — Подождите, пожалуйста.
— Я подожду, — повторил он.
Она шла между рядами, где пахло вековой плесенью, и сердце колотилось где-то в горле. «Он просто читатель, — уговаривала она себя. — Просто вежливый читатель».
Когда она вернулась, он стоял в том же положении, заложив руки за спину и рассматривая старинные часы на стене.
— Меня зовут Виктор, — сказал он, беря из ее рук формуляр. Их пальцы на секунду соприкоснулись, и Валя почувствовала ледяной холод его кожи. — Виктор Романович. А вас я уже знаю. Валентина. Чудное имя. Означает «сильная».
Он не сводил с нее глаз, заполняя анкету. Почерк у него был идеальный, каллиграфический, каждая буква выведена с математической точностью.
— Приходите завтра, — Валя старалась говорить сухо, по-деловому. — Я подготовлю книгу.
— Завтра? — он словно пробовал это слово на вкус. — Завтра — это очень долго.
Валя впервые за долгое время улыбнулась, сама того не заметив.
— Вы же сказали, что готовы ждать сколько угодно.
Виктор задержал на ней взгляд чуть дольше, чем позволяли приличия. В его зрачках мелькнуло что-то похожее на удовлетворение хищника, загнавшего дичь в угол.
— Поймали, — признал он, отдавая формуляр. — До встречи завтра, Валентина.
Он ушел так же, как и появился: бесшумно, растворяясь в сером сумраке холла. Колокольчик тренькнул, и в библиотеке снова стало тихо.
Валя опустилась на стул и только сейчас заметила, что у нее дрожат колени. На стойке лежали забытые черные перчатки. Она прикоснулась к ним. Кожа была мягкой и дорогой. Не думая, что делает, она быстро спрятала их в ящик стола, чтобы он не вернулся за ними сейчас. Так у нее была бы гарантия, что он придет завтра.
Домой она возвращалась как во сне. Старая «хрущевка» встретила ее запахом жареной картошки из соседской квартиры и гулом лифта. Валя скинула промокшие ботинки, покормила тощую полосатую кошку и зажгла свечу — электрический свет казался слишком резким.
Образ нового знакомого не выходил из головы. Он был похож на героя романов, которые она читала по ночам. Немного дьявол, немного спаситель. Конечно, он не посмотрит на такую, как она. Конечно, это просто мимолетный эпизод.
Она ошиблась.
На следующий день он пришел ровно в десять утра, с букетом не бордовых роз, а скромных полевых ромашек — словно знал, что пафос ее спугнет. Он извинился за свою вчерашнюю бестактность, сославшись на усталость после тяжелой работы. И сказал, что забыл перчатки, но неловко рад этому, потому что пришлось вернуться.
Так начался медовый месяц.
Глава 2. Рай
Следующие двадцать дней превратились для Вали в калейдоскоп. Виктор забирал ее после каждой смены. Он не лез целоваться, не форсировал события, и это подкупало больше всего. Он «просто хотел видеть ее».
Он возил ее на пафосные вернисажи, где все знали его имя, и Валя, цепенея от ужаса, сидела в углу, пока он обсуждал контракты с какими-то важными людьми. Он дарил ей книги. Не новые, а редкие, с пометками карандашом на полях, словно он разговаривал с авторами.
Однажды, когда у Вали разболелся зуб, он сам нашел врача, приехал за ней ночью, отвез в круглосуточную клинику и держал за руку, пока сверлили нерв.
— Зачем ты со мной возишься? — спросила она его тогда, глядя в зеркало заднего вида такси. С распухшей щекой, без косметики, в старой кофте. — Посмотри на меня. Я серая. Я никто.
Виктор взял ее за подбородок, разворачивая к себе. В свете уличных фонарей его глаза казались совсем черными.
— Именно это мне и нравится, — тихо сказал он. — Ты чистый лист. Ты еще не испорчена грязью этого мира. Ты словно ждешь, когда кто-то возьмет перо и начнет писать твою историю. Я хочу написать твою историю.
Это было лучшее объяснение в любви, которое Валя слышала в жизни. Она расплакалась от благодарности. Ей казалось, что она наконец нашла защиту. Нашла того самого, единственного.
Она не заметила, как перестала созваниваться с практикантками. Как удалила соцсети по его совету: «Зачем тебе этот мусор? Там только зависть и глупость». Не заметила, как начала одеваться в те вещи, которые выбирал он: сдержанные, благородных тонов, но непременно с длинным рукавом. «Твоя красота только для меня», — шептал он, и ей это льстило.
Только один раз, за день до той самой поездки, случился тревожный эпизод.
Они стояли в пробке на Садовом. Валя что-то весело рассказывала про читателя-чудака, который требовал у нее «Камасутру» на санскрите. Виктор слушал молча, а потом резко ударил ладонью по рулю. Сигнал взревел, разрезая гул улицы.
— Тебе нравится этот мудак? — спросил он ледяным голосом, глядя прямо перед собой.
— Что? — Валя поперхнулась смехом. — Кто?
— Этот, в библиотеке. Ты раскраснелась, когда говорила о нем.
— Витя, ему лет семьдесят!
Но Виктор уже не слушал. Он смотрел на нее с такой смесью ярости и боли, что у Вали скрутило живот.
— Если я еще раз услышу, что кто-то пытается вторгнуться в наше пространство, — он говорил шепотом, но каждое слово било наотмашь, — я буду наказывать. Запомни: ты — моя.
Он не разговаривал с ней весь оставшийся вечер. Валя полночи проплакала в подушку, виня себя за глупую болтовню. Она сама во всем виновата. Он просто очень тонко чувствует. Он такой ранимый, а она ранила его глупой историей.
Наутро ей принесли курьера. В коробке лежало потрясающее шелковое платье и короткая записка: «Прости меня. Ты сводишь меня с ума. Я люблю тебя сильнее, чем нужно. Поедем в пятницу за город. Отдохнем от всех. Побудем вдвоем».
Валя прижала записку к губам и закружилась по комнате. Он любит! Он ревнует! Значит, это серьезно.
В пятницу утром она стояла перед зеркалом в прихожей и не узнавала себя. Светлые волосы уложены в низкий пучок, бежевое пальто, купленное Виктором. Выглядит дорого, солидно, как жена архитектора.
— Ты самая красивая, — прошептала она своему отражению. — Он везет тебя знакомить с домом.
Машина Виктора ждала у подъезда. Огромный черный внедорожник. Когда Валя села в салон, пахнущий его парфюмом, она заметила на заднем сиденье несколько бутылок воды и коробку с какими-то тросами.
Глава 3. Зеркала и тени
Прошло три недели с момента их знакомства. Валя потеряла счет дням, потому что каждый из них был заполнен Виктором до краев. Она просыпалась — и в телефоне уже висело сообщение: «Доброе утро, моя тихая. Как спалось?» Она выходила с работы — а он уже ждал у крыльца, прислонившись к капоту своей черной машины, и прохожие оборачивались им вслед.
Это пьянило. Ее, серую мышь, заметил король.
В то утро все началось иначе. Виктор не написал. Телефон молчал, и Валя, промучившись до обеда, сама набрала его номер. Гудки шли долго, а когда он ответил, голос звучал сухо и отстраненно.
— Я занят. Вечером заеду.
И бросил трубку.
Валя осталась стоять посреди читального зала с прижатым к уху телефоном, чувствуя, как внутри разливается липкий холод. Что она сделала не так? Может, вчера слишком громко смеялась в ресторане? Может, надела слишком яркий шарф, хотя он просил «сдержанные тона»?
Она не находила себе места до вечера. Когда он наконец появился, то выглядел уставшим, под глазами залегли тени. Валя бросилась к нему, забыв про гордость и осторожность.
— Что случилось? Ты меня избегаешь?
Виктор посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом. Что-то в его лице дрогнуло.
— Сегодня годовщина, — сказал он глухо. — Умер близкий мне человек. Я не хотел тебя тревожить.
Валя почувствовала укол стыда. Он страдал, а она думала только о себе и своей дурацкой ревности.
— Я хочу побыть один, — продолжил Виктор, отворачиваясь. — Поеду за город, в дом. Там тихо.
— Возьми меня с собой, — вырвалось у нее. — Пожалуйста. Я не буду тебе мешать. Я просто... просто хочу быть рядом.
Он замер. Медленно повернулся, и в его глазах мелькнуло то самое выражение, которое Валя тогда не сумела распознать. Предвкушение.
— Ты уверена? Загородный дом — это не ресторан. Там только я и ты. Никаких людей вокруг. Никакой связи. Ты не испугаешься?
— С тобой — никогда, — выдохнула она.
Виктор улыбнулся уголками губ.
— Тогда завтра утром. Я заеду в семь.
---
Дорога заняла почти три часа. Сначала трасса, потом ухабистый проселок, потом узкая колея, засыпанная прошлогодней хвоей, уводящая в самую чащу. Валя смотрела в окно, и ее не покидало странное чувство, что цивилизация отступает, тает позади, как мираж.
— Здесь очень глухо, — заметила она, когда машина в очередной раз подпрыгнула на корнях. — И темно. Фонарей вообще нет.
— Фонари мне не нужны, — ответил Виктор, не отрывая взгляда от дороги. — Я знаю здесь каждое дерево.
Наконец впереди показался забор. Высокий, каменный, с коваными воротами и спиралями колючей проволоки поверху. Он не вписывался в окружающий пейзаж — слишком монументальный, слишком тяжелый для простого дачного участка. За забором высился дом: двухэтажный особняк из темного кирпича, с узкими окнами и островерхой крышей. Он напоминал то ли старинную крепость, то ли склеп — и у Вали на мгновение перехватило дыхание.
— Это твой дом? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал восхищенно.
— Наш, — мягко поправил Виктор. — Теперь наш.
Ворота разъехались автоматически, машина въехала во двор, и створки с лязгом сомкнулись за ними. Валя вздрогнула от этого звука — слишком уж он походил на захлопнувшуюся дверь клетки.
«Не придумывай», — одернула она себя. — «Ты сама напросилась. Веди себя достойно».
-Внутри дом оказался совсем не таким мрачным, как снаружи. Холл был отделан светлым деревом, в гостиной горел камин, и языки пламени плясали на стеклянных дверцах книжных шкафов, уходящих под потолок. Пахло сухими травами, деревом и кожей. У камина стоял накрытый на двоих стол: свечи, вино, блюдо с закусками.
— Ты подготовился, — прошептала Валя, снимая пальто.
— Я всегда готовлюсь, — ответил Виктор, принимая у нее верхнюю одежду. Его пальцы на секунду задержались на ее плечах, чуть сжали их, словно пробуя на прочность. — Ты замерзла. Иди к огню.
Вечер тек медленно и сладко. Они сидели на медвежьей шкуре перед камином, пили красное вино, и Виктор рассказывал о своем детстве. О матери, которая умерла, когда ему было десять. Об отце — военном, сухом и жестком человеке, который считал, что любовь нужно заслуживать болью. Валя слушала, и ее сердце разрывалось от жалости. Бедный, бедный мальчик. Его просто недолюбили. Поэтому он такой сложный, такой закрытый. Но она сумеет его отогреть. Она будет той, кто даст ему безусловную любовь.
— О чем ты думаешь? — спросил Виктор, поворачивая к ней голову.
— О тебе, — честно ответила она.
Он отставил бокал и взял ее за руку. Пальцы у него были, как всегда, холодными, и Вале захотелось согреть их в своих ладонях.
— Я не простой человек, Валя, — произнес он очень тихо и очень серьезно. — Во мне живет тьма. Иногда она берет верх. И тогда я становлюсь... другим. Тем, кто может причинить боль. Тем, кто требует от любимых слишком многого.
— Я не боюсь, — ответила она, сама подаваясь вперед, сокращая расстояние между ними. — Со мной тебе не нужно быть другим. Со мной ты можешь быть просто Витей.
И она поцеловала его. Сама. Впервые.
Губы Виктора были сухими, горячими (странно, при его-то холодных руках). Он на мгновение замер, будто удивленный, а потом ответил с той сдержанной силой, которая пугала и завораживала одновременно. Его рука легла на ее затылок, пальцы зарылись в волосы, и Валина голова закружилась.
Она не помнила, как они оказались в спальне. Точнее, помнила урывками: скрип деревянной лестницы, мелькание свечей в настенных канделябрах, широкая кровать с балдахином, похожая на корабль в полумраке.
Виктор опустил ее на прохладные простыни и навис сверху. В свете единственной свечи его лицо казалось вырезанным из мрамора — прекрасным и чужим.
— Ты готова отдать мне все? — спросил он шепотом, в котором слышалась какая-то затаенная, почти религиозная мука. — Всю себя? Без остатка?
— Да, — выдохнула Валя.
Она не лгала. В тот момент она действительно была готова. Ей казалось, что она стоит на пороге великой тайны, что этот мужчина — ее судьба, ее награда за годы одиночества.
Платье соскользнуло с плеч, и она осталась обнаженной — не только телом, но и душой. Виктор не спешил. Он изучал ее, как редкую книгу, проводя кончиками пальцев по линии ключиц, по груди, по животу. В его прикосновениях было что-то медицинское, клиническое, но Валя принимала это за трепет.
— Ты прекрасна, — прошептал он. — Ты чиста. Ты — совершенный материал.
Последние слова прозвучали странно, но она не успела их осмыслить, потому что он накрыл ее тело своим, и мир перестал существовать.
Глава 4. Ночь
Их близость была похожа на шторм. Виктор двигался в ней с яростной, почти гневной страстью, которая заставляла Валю впиваться ногтями в его плечи и сдерживать крик. Это не было похоже на любовь из книг — нежную и трепетную. Скорее, это было завоевание. Он брал ее с такой силой, словно доказывал что-то самому себе, словно клеймил.
В какой-то момент его пальцы сомкнулись на ее запястьях и прижали их к кровати — сильно, до боли. Валя пискнула, но он не ослабил хватку.
— Тише, — прошипел он ей в ухо. — Не сопротивляйся.
И она подчинилась. Она расслабила мышцы, позволяя ему делать с ней все, что он хотел. Боль смешалась с удовольствием, страх — с восторгом. Это было неправильно, но именно эта неправильность будоражила кровь.
В момент пика удовольствия она услышала, как он произнес имя. Не Валино. Какое-то другое, короткое, на «А». Аня? Аля? Она не разобрала. Но это имя, сорвавшееся с его губ в момент наивысшей близости, вонзилось в сердце острой занозой.
Позже, когда они лежали, переплетясь влажными телами, Валя спросила:
— Кто такая Аня?
Тишина в комнате стала оглушительной. Даже потрескивание свечи, казалось, стихло.
— Где ты услышала это имя? — спросил Виктор бесцветным, как у робота, голосом.
— Ты произнес его. Только что.
Он повернулся к ней. Его лицо, залитое тенями, было страшным.
— Тебе показалось, — сказал он ледяным тоном. — У тебя разыгралось воображение. Я не произносил никаких имен, кроме твоего.
Валя почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Тепло, которое еще минуту назад разливалось по телу, исчезло, сменившись холодом.
— Прости, — пролепетала она. — Я, наверное, правда... ошиблась.
— Да, — он погладил ее по голове, но жест получился механическим, как у дрессировщика, успокаивающего зверька. — Ты ошиблась. Ты устала. Давай спать.
Он задул свечу, и комната погрузилась в абсолютную тьму. Валя лежала с открытыми глазами, чувствуя, как его рука тяжелым грузом лежит на ее талии, словно удерживая. Словно запирая.
Сон пришел, когда за окном уже начали щебетать первые птицы.
---
Пробуждение было ужасным.
Сначала — холод, пронизывающий до костей. Затем — запах. Плесень, сырость, что-то металлическое и ржавое. И тишина, давящая на уши.
Валя попыталась пошевелиться и не смогла. Что-то держало ее за запястье. Железное, тяжелое.
Она открыла глаза. Темнота. Не та, уютная, спальни с балдахином, а абсолютная, подвальная, в которой не видно собственной руки.
Воспоминания хлынули лавиной: ночь, камин, Виктор... а потом — провал. Пустота. Она не помнила, как заснула. Не помнила, чтобы просыпалась.
— Витя? — позвала она хрипло.
Ей никто не ответил.
Зато в темноте раздался звук. Мерный, ритмичный. Кап... кап... кап... Это капала вода, и каждая капля отдавалась в голове набатом.
Валя закричала.
Глава 5. Правила игры
Она кричала долго. Сначала звала Виктора. Потом просто кричала, не в силах сдержать рвущийся из груди ужас. Потом умоляла. А потом снова кричала, пока голос не сел окончательно, превратившись в сиплое карканье.
Когда дверь наверху наконец скрипнула, и на лестнице зажглась тусклая лампочка, Валя уже не кричала. Она тихо плакала, свернувшись в углу на ворохе старой мешковины.
Виктор спустился медленно, почти лениво. Его шаги отдавались эхом от бетонных стен. Он был одет в чистый свитер и брюки, его волосы аккуратно зачесаны. Он выглядел так, словно только что вышел из душа, и это было самым жутким контрастом с тем местом, где оказалась она.
— Доброе утро, душа моя, — произнес он ласково.
Валя смотрела на него и не узнавала. Черты те же, но за ними теперь проглядывало нечто чужое, нечеловеческое. Так, наверное, смотрит волк из-за деревьев на заблудившегося путника — без злобы, но и без пощады.
— Почему я здесь? — прошептала она. — Что случилось? Витя, мне страшно. Пожалуйста, выпусти меня.
— Ты здесь, потому что я так решил, — ответил он, присаживаясь перед ней на корточки. — Ты сказала, что готова отдать мне всю себя. Ты сказала «да». Помнишь?
— Я не это имела в виду!
— Ах, вот как. — Он поджал губы. — Значит, ты меня обманула. Ты предлагала мне безусловную любовь, но ставишь условия. Говорила «всю себя», а теперь торгуешься. Это не любовь, Валя. Это сделка.
Он встал и прошелся по камере, заложив руки за спину, как профессор во время лекции.
— Любовь, какой ее придумали люди, — это фикция. Иллюзия. Двое встречаются, улыбаются, дарят цветы — а внутри каждый думает только о себе. «Что я с этого получу?» «Как бы не продешевить?» Это рынок, Валя. А я предлагаю тебе не рынок. Я предлагаю храм.
Он резко развернулся, и его голос зазвенел металлом.
— В этом храме ты научишься любить по-настоящему. Без эгоизма. Без лжи. Ты отдашь мне все — свою волю, свой страх, свою боль. И только тогда ты станешь свободной.
— Ты безумен, — прошептала Валя.
— Возможно, — легко согласился он. — Но это ничего не меняет.
Он указал на стену, где висел регулятор температуры.
— Правило первое: послушание вознаграждается. Ты была хорошей девочкой ночью? Значит, сегодня получишь плед и горячий ужин. Правило второе: сопротивление наказывается. Крик, попытка побега, оскорбления — и ты остаешься без еды. Или без одежды. Или без света. Все просто.
— А если я откажусь играть в твои игры? — тихо спросила она.
Виктор улыбнулся. Эта улыбка не коснулась его глаз.
— Тогда ты умрешь, — сказал он. — В холоде, в темноте и в одиночестве. И никто никогда не узнает, где ты. Потому что этого дома нет на картах, и никто в целом свете не ищет тебя, Валя. Твоя мать звонит раз в неделю, но я уже отправил ей сообщение с твоего телефона: ты уехала в отпуск с любимым мужчиной. Подруга в Таиланде и не вспомнит о тебе до Нового года. С работы ты взяла отпуск за свой счет — я заполнил заявление от твоего имени. Ты исчезла, душа моя. И только я решаю, что с тобой будет.
Он говорил это так спокойно, так обстоятельно, что Валя почувствовала, как земля уходит из-под ног в буквальном смысле. Он все продумал. Все просчитал. С самого начала — с той первой встречи в библиотеке — она была не девушкой, а мишенью.
— За что? — прошептала она. — Почему я?
Виктор помолчал. Потом достал из кармана маленькую фотографию и положил на пол перед ней.
