Убийство по футарку

А сейчас надо было успокоиться, но мысли не хотели затихать. Они формировались в голове в нескончаемый круговорот пульсирующих вспышек. Стены давили. Зеркала смотрели на неё мёртвыми туманными озерами. Камин не топила — зачем? Тепло не согревало. Было только одно место в городе, которое могло ее убаюкать.

Вера приехала в архив уже затемно. Там пахло пылью и покоем. Она села в своей крошечной комнатке, разбирая очередную партию старых дел, когда дверь скрипнула. На пороге стоял Иван Петрович Никольский — старый, сгорбленный, в вечном кардигане с заплатками на локтях. Его лицо напоминало печёное яблоко: морщинистое, доброе, с глазами, которые видели слишком много, чтобы удивляться.

— А вы, я смотрю, совсем не спите, — сказал он, прикрывая дверь. — Молодость, конечно, но всему есть предел.

— Здравствуйте, Иван Петрович. — Вера отложила папку. — Просто не могла уснуть, а это то место, где я знаю меня всегда примут. Вы, кстати, тоже ночью не дома.

— Я всегда рад тебе, хотя ты и ушла из науки — Он пошаркал к столу, поставил на него два старых фаянсовых стакана и заварной чайник. — Угощайтесь. Чай не фонтан, но горячий. А дома, что мне делать дома, там меня уже давно никто не ждет.

Вера понимающе улыбнулась. Никольский разлил напиток по стаканам, сел напротив и долго молчал, глядя в окно на серое утро.

— Вы слышали? — спросила Вера.

— Про убийства? — Он кивнул. — Конечно. У нас маленький город, Вера. Слухи летают быстрее воронов. — Он отхлебнул чай, поморщился — горячо. — Я слышал, вас вызывали в Следственный комитет.

— Вы всё знаете.

— Не всё. Но достаточно, чтобы волноваться.

Вера опустила глаза. В стакане отражался потолок — белый, без единого пятна. Здесь не было рун, только тишина.

— Иван Петрович, — сказала она, — вы верите, что руны могут убивать?

Он долго молчал. Потом поставил стакан на стол и сложил руки на груди — так, будто ему вдруг стало холодно.

— Я верю, — тихо сказал он, — что человек может убить чем угодно. Даже словом, даже мыслью. А руны — это слова, высеченные на кости. Очень древние и очень сильные.

— Я не спрашиваю про человека. Я спрашиваю про руны.

Никольский посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Таким взглядом смотрят на старые фотографии — пытаясь вспомнить то, что уже почти стёрлось.

— Когда я был молодым, — начал он, — я тоже хотел верить, что мир состоит из таблиц и формул. Что всё можно измерить, взвесить, разложить по полочкам. Наука — великая сила, Вера. Но она не отвечает на главный вопрос.

— На какой?

— Зачем всё это? — Он обвёл рукой комнату — стеллажи, папки, пыльные окна. — Мы знаем, как распадается атом. Но не знаем, почему мы смотрим на звёзды и плачем. Наука лечит тело, но не душу.

— А руны лечат душу?

— Руны — это язык. Язык, на котором мир говорит с теми, кто умеет слушать. — Он вздохнул. — Вы умели, Вера. И я всегда втайне завидовал вам.

— Завидовали?

— Да. Потому что я всю жизнь изучал руны как историк. Смотрел на них через увеличительное стекло, переводил, комментировал. А вы — слышали. — Он покачал головой. — Вы говорили, что они заговорили с вами в архиве. Я вам поверил. Не тогда, нет. Позже, когда понял, что настоящая наука — не та, что в учебниках.

Вера молчала. В горле стоял ком.

— Вы поэтому защищали меня? Перед деканом? Перед комиссией?

Никольский усмехнулся:

— Я защищал не вас. Я защищал право человека искать истину там, где он её видит. Даже если другие считают это безумием.

— А теперь? — тихо спросила Вера. — Вы считаете меня безумной?

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом протянул руку и накрыл её ладонь своей — сухой, тёплой, испещрённой венами, похожими на трещины в древнем пергаменте.

— Я считаю вас смелой, — сказал он. — Вы пошли туда, куда я побоялся. Вы услышали голос, который я заглушил рассудком. И теперь вы расплачиваетесь за это. Но знаете, что, Вера? Святые тоже расплачивались.

— Я не святая.

— Нет, вы — человек, который не побоялся заглянуть за грань. И теперь та грань смотрит на вас в ответ.

Вера почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Что мне делать, Иван Петрович?

— Идите до конца. — Он убрал руку, взял стакан и отхлебнул уже остывший чай. — Вы не сможете спрятаться. Руны нашли вас и уже не отпустят. Но вы можете выбрать, как с ними жить. В страхе — или в осознании.

— Осознании чего?

— Что вы — не игрушка в чужих руках. Что у вас есть дар и вы им распоряжаетесь, а не он — вами.

Они помолчали. Где-то в коридоре пробили часы — восемь утра. Город просыпался, но здесь, в архиве, время текло иначе. Медленно, тягуче как смола.

— Я нашла одного человека, — сказала Вера. — Его зовут Максим Орлов. Он был моим учеником. Мне кажется, он в опасности.

— Тогда езжайте, — сказал Никольский. — Не ждите.

— Я боюсь.

— Правильно. Страх — это не враг. Враг — это паралич. — Он встал, опираясь на стул. — Вы не парализованы, Вера. Вы пьёте чай, разговариваете со стариком и собираетесь спасать жизнь. Это уже поступок.

Он направился к двери, но на пороге остановился.

— И вот ещё что, — сказал он, не оборачиваясь. — Берегите себя: не для науки, не для рун, а для себя. Вы заслуживаете того, чтобы жить.

Дверь закрылась. Вера осталась одна. Она допила остывший чай, поставила стакан на стол и подошла к окну. За стеклом моросил дождь — вечный, петербургский, смывающий с асфальта следы ночных кошмаров.

«Идите до конца», — сказал Никольский.

Вера сжала кулаки. Внутри пульсировала пустота.

— Хорошо, — прошептала Вера. — Я пойду.

Она взяла ключи от машины и вышла из архива. Дождь встретил её холодом и запахом мокрого асфальта. Город молчал. Но где-то в глубине, за домами, за тучами, кто-то или что-то ждал.

Вера села в машину и поехала к Орлову. Когда она подошла к «Северному ветру», то увидела, что тот закрыт. На двери висело объявление: «По техническим причинам…» - но Вера уже знала правду. Она обошла здание и через черный ход проскользнула внутрь.

Помещение встретило её темнотой и запахом ладана, трав и… чего-то тяжелого, металлического. Она включила фонарик, луч света вырезал в темноте полки с амулетами, стойки с книгами - все было на месте. Но в дальнем углу, за прилавком, валялись разбросанные руны - будто кто-то в ярости швырял их на пол. А потом свет упал на дверь подсобки, которая была приоткрыта. Вера подошла ближе… и увидела его. Хотя внутренне она и была готова к тому, что увидит в магазине, но реальность оказалась страшнее.

Максим лежал на полу в луже засохшей крови. Его мощное тело, когда-то такое живое, теперь было неподвижно, как камень. Шея - перерезана. Но самое жуткое было в его руке. Ладонь сжата в кулак, а на коже - выжженный знак Уруз - Руну Силы, дикого Быка, необузданной энергии. Вера оглушенная осознанием случившегося отшатнулась. «Он не просто оставляет руны… Он инсценирует их значение»:

Феху — у блогерши, жаждавшей успеха.

Уруз — у крепкого, вспыльчивого Максима, который всегда шел напролом.

Значит… «Это только начало». Вера попыталась взять себя в руки и успокоиться. Тяжело выдохнув, она поняла, что есть только один человек, кому она сейчас должна позвонить - Макаров.

- Вера Корсакова, - сказала она, когда он взял трубку.

-Слушаю- Его голос был ровным, но она почувствовала в нем напряжение.

- Я в магазине Максима Орлова. – Вера собрала все силы и выдохнула в трубку. - Он мертв.