Я утоплю вас в своей нежности. Часть 1

Я смотрел на него. Конечно... Пожалуй, это оптимальный выход. Взяв станок, ногтями отковыривал пластмассовые скрепки, соединяющие лезвия. В другие дни делал это моментально. Сейчас же всё валилось из рук, и никак не получалось разломать. Кончилось разрезанным пальцем и тягучей, не останавливающейся кровью. Полчаса я потратил в поисках тряпочки, ни черта не нашёл. Замотал палец обрывком бумаги, а сверху — полиэтиленовым пакетом. С идиотским огромным пальцем, безобразившим всю кисть, я продолжал курить, в перерывах выпивая дикое количество воды из-под крана.

Чем ближе к часу «X» (где-то примерно в семь вечера поднимали), тем больше мои нервы кипели вместе с фантазией. Плохо соображая, уставившись в одну точку, я становился совсем невменяемым. Звук открывающегося замка прогремел, сотрясая каждую мою молекулу. — Бн, с вещами на выход!

Больше всего на свете я хотел бы стать или тараканом, или человеком-невидимкой. Ноги затекли. Я поднялся, хватаясь за дверной косяк, краснея от неловкости, — остальные наблюдали за мной. Совладав с координацией, но продолжая трястись, я с матрасом поплелся за ментами.

Подняли на третий этаж, проведя по общей лестнице. Подвели к «тридцать второму продолу», прямо перед корпусным. Сквозь два ряда решеток, между которыми был «стакан» для ожидающих, уходила вдаль с невыносимой безысходностью галера: мрачный полумрак, опасно-грустные стены с углублениями дверей.

Сердце задыхалось и кололось. За каждой дверью свои звуки. Одни казались агрессивными, другие более миролюбивыми. Тишина пугала. Сейчас откроется дверь, и на меня уставится минимум десяток глаз, чьи хозяева охренели от однообразия и жаждут новых впечатлений, разговоров, рамса, выяснений. Есть камеры, где тебя совсем не ждут. Где всё устаканилось, люди живут по общему согласию, устроив быт. Ты со своим «новым я» этим на хрен не нужен.

Меня доводят до конца галеры, и мент подходит к хате 150. Открывается дверь, за ней — резкий свет и много черных, вглядывающихся глаз. Осунувшиеся от недостатка свежего воздуха, серо-коричневые от курева и бесконечного чифира, в футболках, в шортах, по-домашнему... Словно нажали на «паузу»: все остановились и уставились на меня. Забыты дела — новая игрушка. Закрывается дверь.

— Здорово, парни! — как можно беспечнее говорю я. — Здорово-здорово, пацанчик-пацан! — подмигивает худосочный маленький, плюгавый то ли цыган, то ли айзер. — Вон, кинь туда пока матрасик, — как заправский урка машет он руками, показывая на шконку.

Пока я кладу матрас и снимаю куртку, движение в хате возобновляется, и я вижу огромную заморочку. Недавно, по всей видимости, зашел «кайф», и сейчас происходит «дербан». Кто-то сидит уже вмазанный и внимательно смотрит на меня, раздирая чешущийся нос в приходе. Остальные делятся на тех, кто ждет своей очереди, зная определенно — им достанется, и остальных, кто надеется на удачу и благосклонность тех, кто скидывался и затягивал «кайф».

Я вижу несколько «основных», но они пока не обращают на меня никакого внимания. Но с такой моей статьей лучше не проявлять инициативу, а дождаться своеобразного разбора полетов, чтобы не вызвать агрессию сокамерников. Их оказалось немало — хата на пятнадцать человек.

Постепенно осматриваюсь. Я стою как придурок на «центряке» (это нарочная мизансцена — проверяют нервы). Сзади — «база», где суетится шнырь, кому-то что-то готовящий, естественно, уже вмазанный. Слева... вроде душ. Передо мной — трёхъярусные шконки.

— Че сам-то, откуда? — подгреб айзер, выполняющий роль шута в камере и, походу, провокатора. — С центра, — как можно спокойнее отвечаю я.

Сам же не знаю, куда деть руки и ноги. Беспрестанно слышу сзади какие-то звуки, свидетельствующие о том, что шнырь с кем-то глумится за моей спиной. — Я тоже с центра! — оскалившись, чешет яйца айзер. Он вмазался одним из первых (приближенный, скорее всего). — А зовут-то как? — Лёха, — старательно делаю вид, что всё нормально. Вопросы обычные, ответы ожидаемые.

На самом деле и «охотники», и «добыча» знают: это начало, будет развитие и финал. Некоторое наблюдение позволяет мне сделать вывод: в хате сброд. Беспринципные наркоты, живущие ради употребления и делающие всё, чтобы это употребление состоялось. Им глубоко плевать на меня, главное — «не мешай движуху делать», но по внешней команде они способны растоптать меня.

— Здорово, Лёха. Я — Вито, — тянет мясистую переколотую руку обрюзгший кабан с влажными глазами и своим представлением о пластике Дона Корлеоне. — Сам с Васьки. Всю жизнь почти там прожил. А ты ничего так, держишься.

Не понимаю, о чем он, на всякий случай киваю. — Че ты стоишь, присядь. Щас чаю попьем. Пьешь чифир? — вежливо спрашивает он. Как все только что вмазавшиеся, люди любят демонстрировать доброту, тактичность. — Саня, сделай чиф! — обращается он к шнырю, стоящему у «базы».

Наконец, присев напротив, я могу его рассмотреть. Молодой стиляга. Сразу видно, не из бедной семьи — ухоженный, глянцевый. Шнырит, потому что есть в нем что-то гомосексуально-покорное и капризно-девичье, а с таким характером лучше быть под защитой. Я, должно быть, ему сразу не понравился, и, не скрывая небрежения, он выполняет команду Вито.

Вокруг страшная суета: поиск «баяна», дележ, игра «найди вену» (не все могут быстро вмазаться — вены сожжены). Кто-то стоит канючит: «Парни, ну оставьте децл...» Это уже не люди, а зомби — они разорвут за пару точек на шкале инсулинки. Мы словно на выделенном пространстве, не касаясь остальных. Вито уже ничего не надо, а меня (последний раз я вмазывался в 2001 году) это не задевает.

— Так за что закрыли? — небрежно спрашивает собеседник, но, почему-то кажется, он прекрасно уже знает ответ. — Полная залупа. Сто тридцать пятая, — стараясь выдержать нарочитую небрежность, отвечаю я. — Что это? — «Развратные действия», — произношу я и понимаю: звучит омерзительно.

Если «изнасилование» — прямое, законченное, стремно, но понятно, то «развратные действия» — это что-то тайное, извращенное, пакостное, трусливое. Мне самому становится неприятно.

— А чё, подстава? — спрашивает Вито, старательно вычищая ногти.

Краем глаза наблюдаю за остальными. Те, кто уже не занят в наркотской движухе, ненавязчиво прислушиваются к нашей беседе. Создается полное впечатление: еще чуть-чуть, и на меня накинутся, начнут убивать. А самое жуткое — осознание, что всё это придется пережить в полной мере. Тебе не деться никуда от этих людей, ничего не изменить и не выбраться из этих стен.

— Да нет, не подстава. Стечение обстоятельств. — Как так? — удивленно Вито поднимает глаза. Шнырь за «базой» иронизирует, кивая головой: «Давай-давай, ври дальше!»

— На ребенка кто-то напал в парадной, а спустя где-то полчаса ловят меня (по похожей куртке, самого его никто не видел), пьяного в дрова, и пакуют! — А че там делал? — Я живу там. Это в пяти минутах ходьбы от дома. — И что с ребенком? — Да ничего. Привели на опознание, предварительно меня ей показав, и она опознала... — отвечаю я, стараясь справиться с пропадающим, застревающим и падающим в горло голосом.

Мне видится в реакции Вито сочувствие, и это меня успокаивает. — Я не понимаю, что с ребенком-то сделали? — не понимает он. — Я сам не понимаю. Мне они не рассказывают, что там конкретно произошло. Просто: кто-то напал, бабушка спугнула, и он убежал.

Вито взял лежащие рядом четки и стал их перебирать в толстых, надутых, с закупоренными сосудами пальцах. — Ты че пиздишь-то?!! А?!! — постепенно повышая голос, стал наезжать он. — Какая, на хуй, «не понимаю»?! Ты че мне лепишь?!

Меня затрясло, высохло нёбо. — Я на лоха похож?! А?! Похож?! Как ни странно, этот всплеск не вызвал серьезного любопытства окружающих. Все продолжали заниматься своими делами, лишь чуть скосившись на крик Вито. Но я, уже во всем сомневаясь и трясясь от неожиданных передвижений собственной тени, подумал: «Сейчас — отвод, а через секунду они меня забьют». И вдруг...

— Да ладно! Вижу-вижу, ты нормальный пацан! — Вито хлопнул меня по колену. — Дай пять! Я медленно протянул руку, стараясь никак не изменять невозмутимость на лице. Он хлопнул по руке и, довольный своей шуткой, откинулся на шконку.

— А у нас тут, видишь, ничего, можно жить! — мясистой рукой он обвел хату, остановившись с акцентом на вмазывающихся. — Саня, ну что там с чаем? Без ответа Саня подал нам две кружки и две конфеты. — Чай, конфеты шоколадные, нет-нет говно... Ты как, кстати?

Я ждал этого вопроса. И предполагая, что могут предложить, искал в себе ответ. Вмажешься — и на несколько часов избавлен от рефлексии. С другой стороны: я не торчу уже седьмой год, и начинать сейчас, когда нет никакой тяги — значит все эти годы перечеркнуть. Кроме того, это делает меня еще более уязвимым, а это было кое-кому на руку.

— Седьмой год не торчу, — как бы между делом ответил я небрежно. — Молодчик! — хлопнул в ладоши Вито и влепил тяжелой рукой мне по колену так, что я от неожиданности дернулся. — Да не ссы ты никого и ничего! — громко засмеялся Вито, и сзади кто-то подхватил: «Не ссы никого, никого не ссы! Ха-ха!»

«Суки», — подумал я. Нервную систему проверяют, исследуют: насколько хватит. — Чем занимался на воле? — В последнее время мебель делал. А так — закончил театральный в середине девяностых, в театре работал, — пытаясь поднять себе цену, бравировал прошлым я. — Это на Моховой который? — оживился Вито. — Да. Только не актерский. Я на администратора учился, — сразу поправился я во избежание ненужных для тюрьмы параллелей с профессией артиста.

— С Шевельковым не пересекался? — «Гардемарины» который? — Ха-ха! Охуенно здесь встретить человека знающего! — потирая от удовольствия руки, радовался Вито. — Нет, лично не знаком. Но в его «Классике» работал. Приглашали администратором на корпоративы. — Вот это да! — заорал Вито. — Вот пересеклись-то! Я часто на Ваську к нему в офис заезжал, он женат на моей сестре, почти родственник.

Я сделал восхищенный взгляд. — Куришь? — Да, конечно, — обрадовался я вопросу, потому что хотелось немного спрятаться за сигаретой: диалог был непонятен своей оконцовкой.

Вытянув все мои воспоминания о «Классике», Вито потерял ко мне интерес и пошел за добавкой. Тут же нарисовался цыгано-айзер, стреляющий по мне маленькими черными глазками, плавающими в жиже бело-желтого белка. Позадавал какие-то глупые вопросы и отвалил. Разговор с Вито, закончившийся чифиром и спокойным разбегом, поставил точки над «i». Меня никто не трогал, и вопросов не задавали. Вроде я победил...

Жаль, но я заблуждался. Шли относительно спокойные дни. Я общался, попадал на чиф, меня никто особенно не трогал, до статьи не докапывались. Потихоньку успокаивался, ждал следственные действия — должны были предъявить обвинение, провести допрос... Проползло три дня. Удалось позвонить маме и «отпустить» Дэвида, просидевшего несколько дней в комнате в одиночестве. Что творилось в твоей душе, милый мой друг! Прости, спустя десять лет мне так же больно.

Из хаты периодически уезжали, переезжали в другие, состав обновлялся. Появлялись обычные мужички и пакостные наркоты-интриганы. Одним из таких стал Белый. Это его погоняло шло от цвета волос — с образом Безрукова не имело ни малейшего сходства. И как-то после удачной утренней «заморочки» (все удачно вмазались) потянуло к общению. Слово за слово. — А вот ты точно маньяк, — вдруг выдохнул мне Белый, гоняя чифир. — Это как ты определил? — зло спросил я.

Я существовал последнее время без напоминаний о статье и расслабился, считая себя обычным зэком.

— Да по глазам это видно. Мутные они у тебя. Исчезают как будто.

И это мне говорит человек, у которого светло-светло-серая радужка, переходящая в мутно-белый болезненный белок, и при всем желании выражение его глаз нельзя описать. Я же прекрасно знаю: мои карие глаза четко выделяются на белом фоне, и по ним прочитать можно все мои эмоции. Этот ублюдок заставил меня заткнуться и почувствовать всеобщее отношение как к изгою. Молча я закурил.

Утром следующего дня я услышал в кормушку свою фамилию. В следственный! Лицом к стене, лицом к стене... Лестница, «круг», первая галёра. 1/1 — следственная. В конце её — дверь, ведущая в следственные кабинеты, где допрашивают, проводят очные ставки, делают психоэкспертизу («пятиминутку»), предъявляют обвинения, знакомят с материалами. Здесь договариваются «серьезные зэки» (бандиты, авторитеты, чиновники), здесь встречаются между собой и с адвокатами. У меня же всё по положняковой схеме — ничего необычного. Должен прийти мой следователь...

Опа! Мимо меня прошел, нарочито не глядя в мою сторону, Брюнет — опер, главный в троице, «снимавшей» с меня первое объяснение в отделе. Не думаю, что появился он здесь случайно. Сердце ухнуло, потянуло вниз, голова закружилась. Меня завели в кабинет и велели ждать.

— Бн? — спросил молодой, чистенький, подтянутый парень с небольшой папкой в руках. — Да, — ответил я. — Следователь прокуратуры Центрального района Роман Буду вести ваше дело.

Он присел напротив, аккуратно раскладывая бумаги. Я ждал. Больше всего меня интересовало, в чем конкретно меня обвиняют, что там, в этой парадной, произошло. По обычному регламенту он заполняет протокол допроса. Имя, год рождения, место жительства... время начала допроса. — Может, расскажете, что там было-то с ребенком?

Следак поднял на меня глаза, видимо, пытаясь понять мои истинные намерения. «Да нет, малыш, ты еще мал для такого мгновенного сканирования», — подумал я. — После допроса я покажу вам показания.

— Хорошо. Допрос можете, в принципе, с оперского объяснения перекатать. — Зачем? Вдруг они выбили его из вас? — флегматично сказал он. — Так и было. — Сука, даже голову не поднял! — Только не выбили ничего. — Ну, тогда поехали.

Почти дословно я пересказал объяснение. Он не спеша записывал, почти не задавая вопросов. Всем своим видом давая мне понять: он не верит ни единому моему слову. — Так. Вот здесь напишите: «С моих слов записано верно. Мною прочитано». Число и подпись.

Я написал. Он забрал документ и протянул мне листок с показаниями матери. Та со слов девочки рассказывала о происшедшем. Итак: девочка шла из магазина, за ней в парадную зашел мужчина, которого сначала она заметила во дворе; схватил сзади, закрыл рот рукой и провел рукой между ног. Девочка закричала, бабушка открыла дверь и увидела убегающего из парадной мужчину. Сильно.

— Сильная хрень! Ничего себе обвинение. Расстрел, наверное, за такую ерунду? — бравировал я, не складывая из этого бреда внятную картину, относящуюся ко мне — такой ахинеей мне тогда это показалось.

Рома снова поднял на меня глаза «со смыслом». — Ну, расстрел — не расстрел, а уехать ты можешь надолго. От «тыканья» я разозлился. — Статья до трех лет! Что вы мне лепите?! — Ну... Времени еще много. Обвинение не окончательное. — А-а-а. То есть труп может всплыть? — Не иронизируй. Не в том положении.

Пиздец как не идет тебе, задрот, этот холодный тон.

— Видите ли, я не впервые в этих стенах и прекрасно знаю: ни черта вы мне сделать уже не в состоянии. Можете только информацию мало-мало от меня собирать, что-то своё там конструировать, параллельно меня запугивая. Все ваши методы я прекрасно знаю, да и вы, в силу возраста, не в состоянии переиграть меня, — выдыхаю я, надеясь этой тирадой вывести его из равновесия. Может, это чем-то поможет — тюремная психологическая тактика.

Он поднимает глаза от бумаг, коротко смотрит мне в глаза и, прочитав там что-то, отводит взгляд в сторону.

— Что дальше? — В каком плане? — Какие следственные действия ожидаются? — продолжаю я бравую атаку, представляя себя хозяином положения. — Вас оповестят, — равнодушным тоном отвечает следак, начиная собирать бумаги.

Сейчас он уйдет, меня выведут в коридор следственных кабинетов, где я проведу минут сорок, потом отведут в камеру — и снова замкнутое затхлое пространство. — Что, сказать сложно? Тайна, блин, государственная? Рома поджимает губы, типа «нет, не государственная», делает паузу и произносит: — Очная ставка будет с мамой и бабушкой. — То есть вы не доверяете их показаниям? — радостно спрашиваю я. — Нет. Просто они кардинально различаются, поэтому необходимо сделать очную ставку, — так же спокойно и равнодушно отвечает следак. — Ладно, до встречи, — говорит он, выходя в коридор, и уходит, не глядя на меня.

Ощущение использованного гондона. Меня запирают в «стакан» и оставляют ждать мента, водящего туда-сюда. Некоторые стоят вне этого сраного помещения «ноль пять на пять». Я и еще один черт — за решеткой. Те, которые вне — спокойно ходят по кабинетам, общаются, курят... Плюнув на это, я открываю «собачку» замка и выхожу наружу. Окружающие посмотрели с уважением. Другой остался в клетке и, боясь наказания, сам захлопывает дверь.

Глава 6

Я рассказываю про допрос, а сам думаю об опере, прошедшем мимо меня и, как мне кажется, не случайно появившемся именно в это время. Обед. Поев, успокаиваюсь и, только устроившись спать, подрываюсь в ужасе.Наконец меня отводят в камеру. — Ну, че?

Твою мать! Это еще куда?! И почему сразу после допроса?! Куда ведут-то? Но никто мне не может ответить на это. В хате почти все спят — посоветоваться не с кем. Я собираюсь, скручиваю матрас: одну простыню с подушкой положив внутрь, второй перевязав поперек, чтобы можно было нести.— Б…н! — гремит голос из кормушки. — Собирайся!

— Здорово, парни, — вежливо говорю я.Меня выводят на «круг» и подводят к 2/2. Отремонтированная, чистая галёра. Я ни черта не понимаю. Подводят к хате №89. Открывают.

Захожу, складываю матрас слева. Восьмиместка. Ремонт. Телевизор. Чистота. Странно.

Парень с оригинальным погонялом показывает мне, куда положить матрас, и до ужина меня забывают. Я стою, смотрю телевизор, ответив на короткие вопросы. Здесь дисциплина. По всей видимости, спортсмены сидят. Трое молодых неразговорчивых, один (рулевой) — худощавый, лет тридцати, и второй — огромный, обрюзгший (Вова), лет пятидесяти.— Здорово-здорово, — флегматично со шконки кто-то мне отвечает. — Зверь, покажи ему шконку.

— Вон там, — кивает на столик в углу, — шлёмку возьми, там рядом в пакете хлеб.— Будешь есть? — равнодушно спрашивают меня. Я киваю.

И вновь меня забыли. Я думаю: может, и к лучшему, что меня сюда перевели? Здесь спокойно, я никого не интересую, могу сосредоточиться. Становится повеселее, и я уже улыбаюсь каким-то шуткам из телека.

Проверка. Ничего себе — уже восемь?! Выводят на галёру, считают, заводят. Макс (высокий, худощавый) надевает кроссовки и перчатки. Заниматься собирается... Я стою как раз у изножья его шконки. Выйдя из прохода, он делает пару шагов ко мне...

БАМС! Тяжелый удар в челюсть, и одновременно сзади что-то накидывают мне на горло и, перетянув, дергают назад. Я не успеваю даже сообразить, как сохранить равновесие, не успеваю рефлекторно схватиться за что-нибудь. Пережав горло со всей силы полотенцем, меня тянут по полу в угол хаты. Ужас и паника от бессилия парализуют нервы, мышцы. Дыхания не хватает, гортань проваливается внутрь, перекрывая путь в легкие. Острая сухая палка будто торчит в горле, и как я ни пытаюсь чуть-чуть прокашляться и сдвинуть ее — не получается.

Меня одновременно бьют в голову — она звенит, трещит и страшно, бесконечно болит. В печень — заставляя перекручиваться, как гусеницу. В бок, снова в голову и под дых ногой. Сознание мутнеет от удушения, я обмякаю, и сколько ни пытаюсь собраться — не получается. Я плачу (может, про себя, а может, и наружу — уже непонятно) от беспомощности и жалости к себе. Я понимаю: я на полу у шконки, лбом чувствую холодную стойку... Ничего не получается... Дома остался Дэвид один... Надо его выпустить... Белая пустая пелена... Я отсчитываю ногой такт, ритм, чтобы жить... Жить? Зачем?.. Надо позвонить маме... Почему раньше не звонил... Куда всё исчезает? Ничего не фиксируется... Не зацепиться ни за что... Ритм, ритм... Он позволяет держаться в реальности... Где реальность — непонятно... Теряю сознание...

— Хуй ты у меня кинешься, гнида! — сквозь пелену слышу крик мне в ухо.

Полотенце отпустили, чувствую, как меня закидывают на шконку. Руки, вытянув вперед, привязывают к стойкам. Тело держат, на ногах сидят. Мучителей трое, четверо — непонятно. Удар в печень пронзает неожиданной болью, и я еле-еле мычу, изо рта вырываются хрипы. Но, видимо, я оглох: эти хрипы напрягают их, и, смотав полотенце, мне закрывают рот вафельной тканью, завязав на затылке концы.

Я холодею от этого «ладно». Значит, в пытках предусмотрены этапы. Да, как я мог подумать, что меня просто так полупят и отпустят... Макс встал и пошел, обогнув меня, к себе в «проходняк». Как я ни пытался — ничего не видно. Я лежу как раз параллельно и впритык к его шконке, но она закрыта глухой шторой-простыней. Он достает что-то. Я слышу звуки железа, и мне становится плохо: он несет какой-то инструмент.

Как далеко может завести их фантазия и «добро» оперов, я не представляю. Самое ужасное — это ощущение «тюрьмы в тюрьме». Если, попав в тюрьму, ты понимаешь: всё, срыва нет, на определенный срок ты живешь так, но все же твоя жизнь сопряжена хоть с какими-то правами; ты можешь быть с чем-то не согласен, протестовать, отстаивать свое мнение. Я же в этом, и так лимитированном в правах пространстве, оказался просто в колодце, где вообще нет ни прав, ни права голоса, ни желаний — мое существование полностью брошено на произвол этих уебков, младше меня на много лет и с полным отсутствием мозгов.

— Ну что, тварь, продолжим?

У него в руках отрезок арматуры сантиметров шестьдесят-семьдесят. Специально, ублюдок, держит где-то, прячет для таких целей!

— Сейчас ты мне всё расскажешь! До тебя тут здоровее был, и то через час раскололся. Всё рассказал, пидор. И ты расскажешь. Ты у меня сотый где-то. Так что опыт с такими тварями, как ты, есть.

Он заходит в ноги, и я его не вижу. Тупая плоская боль выгибает меня рыбкой на шконке. Бьет плашмя по спине, попадая в позвоночник. Спускается ниже. Острая боль в пояснице. Наворачиваются слезы, мычу, чтобы хоть как-то выдохнуть напряжение. С размаха хлестко бьет по заднице. Очень больно. Пытаюсь скорчиться и повернуться на бок. Не дают: один из них сидит на моих ногах и держит меня в одном положении.

Сколько времени прошло? Сколько они запланировали? Ведь планируют они что-то, не просто гасят меня?! Надеюсь, по крайней мере. Холодный пот прошибает от неожиданных ударов и страха. Руки затекли, пытаюсь покрутить ими, чтобы размять, но ничего не получается. Как только начинаю двигаться — удары становятся сильнее.

— Давай-давай, рассказывай. Ты думаешь, я не люблю молоденьких? — равнодушно спрашивает Макс. — Очень люблю. Лет тринадцать-четырнадцать, самый сок! Свеженькие целочки, молоденькие, узенькие! Но всё по согласию. Я их не насилую, не принуждаю. А ты, импотент сраный, жизнь им ломаешь, судьбу...

— Что-что?!Я мычу, верчу головой.

— Я не насиловал никого! — повторяю я.Мне вытаскивают полотенце, ожидая признания. Я дышу, наслаждаюсь секундами, собираю слюну, смачиваю гортань. — Я не насиловал никого! — хриплю я. Язык не слушается, горло сухое колет и болит. — Что?! Чего ты там мямлишь?!

— Я не знаю!Очень тяжело говорить. Когда душили, они то ли кадык сместили, то ли пережали сильно горло — я не могу сглотнуть и тяжело дышать. — А кто насиловал?

— Блядь! Закройте ему пасть! — проявился Старый, не участвовавший в экзекуции. — На хуй надо, чтобы его услышали.Удар в печень. — А-а-а!

«Ага! — подумал я. — То есть на самом деле хорошо бы, чтобы всё происходящее было тайным. Ну, единственное, что радует — по проверке это закончится. И тогда придется...»

Как это ни стрёмно, но вторую такую ночь я не выдержу. Хотя еще эта не закончена! Который час? И что еще впереди? Насколько далеко они могут зайти? Я боюсь это даже предположить. Они знатоки. Удары резкие, хлесткие. Тело и мозг доведены до такого состояния, что сокращаюсь, слыша звук занесенной руки или краем глаза замечая такое движение. Стараюсь корчиться от любых ударов и не замечаю, как они значительно ослабевают. Дергаюсь по-прежнему. Хохот.

Блин! Меня поймали — будет хуже. Так и есть.— Смотри, дьявол, я еле-еле, а он косит спецом.

— Погнали!— Ну, готовься, насильник! Новая фишечка! — басит, по всей видимости, Здоровяк. Он слезает с моих ног, продолжая держать их руками. Макс примеривается, готовится.

Резкий сильный удар по пяткам. От боли темнеет в глазах. Она проникает в каждый нерв ног, разрывая его и нещадно дергая, доходит до паха и сводит в судороге промежность. Боль, поднявшись, отдает в почки, и я скручиваюсь как гусеница. Руки затекли и распухли. Хохот.

Еще серия ударов. Страшная боль, дико ноют костяшки, передавая страдание суставам, выворачивая их. Я плачу, закусив сухим ртом вафельное полотенце.— О-о-о! Ты смотри, как закрутило-то! Ну-ка!

Опа! Вот это номер! Значит — есть задание! Они выбивают из меня конкретную информацию. Ну, хоть какая-то определенность! Хотя к чему она мне?— Давай, сука, рассказывай! Что у тебя за притон был на площади Мира?!