Я утоплю вас в своей нежности. Часть 1

Меня провели по широкому коридору в предпоследнюю дверь. Комната, как я понял, предназначалась для допросов: стол, пара стеклянных шкафов, стулья — и всё. Рядом со столом сидел светленький улыбчивый юноша. Навскидку я определил: он выше меня на голову.

— Давай, садись! — с той же интонацией произнес брюнет и опустился на стул напротив. Светленький смотрел куда-то в сторону. Мне показалось, они ждут чего-то своего, планируя быстро «отстреляться» со мной. Может, проясню что...

Сзади открылась дверь, и зашел кто-то еще. Судя по неизменности физиономий брюнета и светленького — зашел тот, кого ждали. Он подошел сбоку и встал. Я обернулся и неприятно удивился: накачанный, гораздо выше меня, неприятный тип.

Бамс! Оглушил хлопок по столу.

— Сюда смотри! — крикнул брюнет. — Рассказывай! — Что рассказыв-в-вать? — заикаясь, ответил я, от неожиданного хлопка вновь запсиховав. — Как девочку хотел изнасиловать. — Вы гоните?.. — пытаюсь собраться, выиграть время и понять, как лучше отвечать. — Что вы мне лепите?! До меня баба какая-то докопалась я с утра бухаю! Не понимаю, что ей надо было! Какая девочка?! — Маленькая. Десять лет, — спокойно ответил брюнет, глядя мне в глаза. — Вспомнил, ублюдок?! — включился белобрысый. — Нечего мне вспоминать! — орал я. — Я не знаю ничего! — И что же ты там делал? — спросил брюнет. — Пил с одним. Потом собрался домой ехать. Я живу рядом! — надрывался я. — Да ты не нервничай так! Ничего пока не случилось. Мы только выясняем. А может быть такое, что ты... — пауза, — сука задроченная, регулярно детей в подъездах ловишь и лапаешь? — мерзко улыбнулся белобрысый. — Не-не! Не пришьете! «Манилу» из меня сделать хотите? — Ну, не «манилу», так педрилу! — заржал белобрысый. — В тюрьме тебя всё равно выебут. Вопрос времени. Ты же сидел — сам знаешь, что за такие дела у вас там

Я смотрел на него, и страх перемешивался с дикой злостью. Понимал, что они лишь провоцируют, выжидая момент для перехода к кульминации. И вдруг в глазах потемнело, боль расколола голову. Качок приложился затрещиной. — Давай, отвечай! Разлетится будка! — Я отвечаю! — потерялся я.

Кровь рванула в нос, заколола в сосудах, треснула. Голова вновь раскололась. Качок бил хлёстко и чётко. Тяжелая смесь пива с водкой сказалась моментально: голова стала покрываться болезненными «гнойными» трещинами, и с каждой новой вспышкой боль распространялась по черепу, сжимая затылок и придавливая до слез глаза.

Когда тебя бьют и ты не можешь сопротивляться, становится очень одиноко. Кажется, ты больше не связан с этим миром — ты совсем один и больше никому не нужен — Что вам надо, блядь?! — крикнул я брюнету, понимая: он здесь главный. Я даже не смотрел на источник боли. Чем, видимо, задел остальных.

Бамс! Заложило и загорелось вдавленное в голову ухо. Открытой ладонью, тварь!

— Что сделать хотел с ребенком? — нарочито спокойно спросил Качок.

Я удивился: мне казалось, в его функции не входят размышления. И, как ни странно, его вопрос стер грань необходимого самосохранения. Я решил форсировать события, дабы не ждать, трясясь от ужаса, очередного удара со спины. — Твоя дочка была? Извини, не знал! — вполоборота повернувшись к Качку, съязвил я. — Сука! Я тебя сейчас... — и последовала секундная пауза.

Я мельком скользнул взглядом по Брюнету и понял: Качок ждет его одобрения. Брюнет отвел глаза от него и посмотрел на меня: — Зачем схватил девочку? Тебя же бабушка видела! Сейчас опознают — и всё. Давай, пока еще не поздно... чистосердечное. — Ну! — перебил его я, вконец осмелев. — Давай бумагу, буду явку тебе писать. На эту и еще на пару сверху! Давай-давай, я — лох! Всё тебе подпишу!

— Слышь, ты, пидор. Ты че здесь выёбываешься?! — заговорил блондин, перегнувшись в мою сторону через спинку стула. — Да тебе жопа полная! Ты хоть понимаешь, что ты, тварь, по уши въёбся?! Мы забьем тебя сейчас до полусмерти, и никто нам ничего не скажет. В отношении такой мрази, как ты, у нас особое указание. Че ты смотришь на меня, пидор?!

Дико резало от этого оскорбления и, решив прекратить поток брани, я скорее сделал вид, чем действительно кинулся на него. В ту же секунду сзади за волосы и шиворот меня схватил Качок, до слез загибая голову назад. Светлый ударил в солнечное сплетение; дыхание перехватило, но чтобы восстановить его, я уже не мог согнуться — держали. Стул вылетел из-под меня. Быстро обойдя стол, Брюнет с Блондином по очереди ударили по печени и в челюсть, а затем потащили меня, перекошенного от боли, в коридор.

«Ну, — подумал я, — сейчас действительно начнется. На простор выносят».

Так и получилось. Со всей силы втроем приподняв меня, они вбили меня спиной и копчиком в пол. Я взвыл. Резкая боль прошла насквозь через пах в живот. — Фашисты, блядь! — я наивно предполагал, словно в детском саду, что от такого оскорбления враги замнутся и остановятся.

Качок осклабился, как тупая собака, и, приподняв ногу, с паузой садиста-гурмана ударил пяткой мне в пах. Екнуло в животе, возникло ощущение, что кровь потекла по ногам. К страху перед болью добавился новый ужас — могут сделать инвалидом. Что делать потом? Ведь могут и не специально, просто случайно выйдет... Я тяжело дышал, смотрел на них и думал: как бы испариться, дематериализоваться отсюда?

Сколько это может продолжаться, я даже не представлял, но неожиданно всплыли воспоминания десятилетней давности. Когда-то — кстати, в этом же коридоре — сутки с небольшими перерывами из меня выбивали признание в ограблении соседей. Меня тогда пристегнули наручниками к трубе. Я сидел и ждал. Двигаться почти не мог — при малейшем движении «браслеты» сжимались, руки немели, кровь переставала поступать. Спустя какое-то время из кабинета выходили опера, били ногами, отрабатывая красивые «вертушки», и уходили. Через полчаса возвращались вновь. На час спускали в «собачник» — и снова...

А сейчас дело гораздо серьезнее, чем какая-то сраная кража фарфоровых кружек у соседей (кстати, смешная вышла история, чуть позже опишу), и давление, я понимал, должно быть серьезнее.

Смотрят. Оценивают. Качок сплюнул.

— Ну че, дьявол, сосать будешь? — улыбается блондин. — Хочешь попробовать? — бравирую я. — Доставай, аккуратно откушу. Словно так и было!

С размаха — удар в печень. Перехватывает дыхание. По печени удар больной — отдаётся везде и парализует. «Больно! Больно! Мне очень больно!» Но ничего этого говорить нельзя. Блондин и Качок за руки и за ноги поднимают меня и, подкинув, резко опускают на пол. Удар копчиком отдаёт спереди в мошонку, на пару секунд замыкает позвоночник. Я не могу дышать от боли, хватаю ртом воздух. Им весело.

— Как рыба! — смеется Качок.

Боль и беспомощность — мои родные, самые близкие сейчас существа. Боль — это именно что-то одушевлённое. Я не понимаю, как себя вести, чтобы её избежать. Кажется: даже если я начну поддакивать и соглашаться непонятно с чем, они всё равно будут бить. Это словно уже решенная и утвержденная экзекуция, которую я должен прочувствовать без права на обжалование. Единственное, что неясно — и от этого страшнее всего — как далеко они могут зайти.

Дав мне немного покорчиться и поняв, что основная боль прошла (или я притворяюсь), блондин хватает меня за волосы, Качок сзади — за ремень. Приподняв мои «остатки» — половина тела от резкой боли выдираемых волос поднялась сама — они волокут меня обратно в кабинет. Швыряют головой в стул так, что я разбиваю в кровь губы о сиденье.

«Я хочу домой! Пусть это всё закончится!»

Резко откинув голову от стула, получаю сильнейший подзатыльник. Встряхнутая голова вновь раскалывается. Боль в затылке и висках давит на череп, в глазах темнеет. Двигаться я начинаю хаотично — удар повредил вестибулярку. Машинально поворачиваюсь посмотреть на того, кто ударил. С точки зрения логики непонятно, какая разница, кто это был, но анализирующий рассудок зачем-то хочет это знать — бессознательно копит информацию.

— Вперед смотри, сука! — кричит сбоку блондин.

А с этим приемом я буду сталкиваться ещё ох как часто. Самое ужасное — предчувствие, а совсем не сам удар. Поэтому они и хотят, чтобы это было для меня неожиданностью.

— Ну что? — спокойно спрашивает Брюнет. Еле живым языком я отвечаю идиотским вопросом: — Что «ну что»? — Давай, рассказывай, сколько детей изнасиловал! — Да вы ебнулись, что ли?!! — пытаюсь кричать я. — Что вы шьете-то?! Вы эту залупу себе оставьте!

— Послушай! — по контрасту с моим психозом спокойно говорит Брюнет, чем еще больше меня заводит. — Может же закончиться всё не так плачевно, если ты нам расскажешь обо всём сам. Конечно, мы еще немного тебя побьем за эпизоды, еще, может, ребята придут, полупят... Но ты живой хотя бы останешься. — А если нет? — глумлюсь я из каких-то непонятных последних мужских сил.

— А тогда будет расследование, будут маленькие потерпевшие. У нас есть «добро», кстати: если у тебя несколько детских «износов», можем и труп повесить... В общем, пиздец тебе тогда полный. Мало того, что от нас выйдешь инвалидом, в тюрьме отъебут, а в результате еще и пожизненное влепят.

Я совершенно ничего не соображаю. Алкогольный отходняк, соединившись с этим психологическим месивом, начисто сворачивает мне башку. Совершенно не понимаю, когда и, главное, как это закончится. Остановятся они на моих ответах или продолжат пытать дальше?

В конце концов я понял: предполагать бесполезно. Надо отключиться от размышлений и просто следить за ними, чтобы они меня не запутали и не заставили давать нужные им показания. Тем временем продолжаются крики со стороны Блондина и Качка, летят оплеухи, голова мотается из стороны в сторону. Больно и страшно. Больше всего на свете я хочу остановить эти удары по голове.

— А ты только здесь такой страшный? — выбираю я «симпатягу»-блондина, чувствуя: его можно завести. — Где власть, кореша кругом, втроем дуплить одного — много духу не надо. А дома, наверное, жена надевает страпон и шевелит тебя потихонечку?! У таких как ты, садистов, обычно башка сдвинута. Ты как мистер Хайд: днем — порядочный мент, а ночью

Я не успел договорить. Мне удалось: блондина я задел. Он кинулся на меня, схватив за грудки и отмахивая удар за ударом — в челюсть, в висок, в нос. Качок с Брюнетом без слов подключились и опять «за руки — за ноги» вынесли в коридор.

Еще минут десять они били меня ногами, и я потихоньку стал отключаться. Тут Брюнет схватил меня сзади за пояс джинсов, и что-то засверкало. Я не разглядел, но понял — это нож. Они вспороли джинсы по шву. — Щас, Лёша, будем тебя ебать! — первый раз за всё время мне озвучил прямую угрозу Брюнет. — Потом снимем на видео и отправим за тобой в тюрьму.

Брюнет и Блондин держали меня на весу и по очереди били. Брюнет в это время сдернул остатки разрезанных джинсов. У меня перехватило дыхание от ударов и злости. — Ну всё, пипец, Лёша, сейчас всё и начнется, — спокойно сказал Брюнет.

Я собрался и прохрипел: — Только унизьте, суки! Найду потом и завалю! — сказал как можно злее. Я утрировал злость, четко понимая: это блеф.

Немного я еще повисел и был аккуратно брошен на пол. — Успокойся. Никто, Лёша, трогать тебя не будет, — и, услышав интонацию Брюнета, я понял: всё закончилось. — Иди, сядь в кабинете, сейчас штаны тебе дам.

Я зашел в кабинет. Мне дали какие-то спортивные штаны, и началась совсем другая беседа.

— Давай, короче, рассказывай, как всё было. Начиная с самого утра, мною была изложена бессмысленно-пьяная повесть.

— Понятно, — опустил глаза Брюнет. — Естественно, никого из этих собутыльников не найти? — Почему?! — я обрадовался внезапному участию опера, глупо надеясь, что они и вправду начнут разбираться. — Они все на своих местах сидят и пьют. Их на этих скамейках найти несложно! — Хорошо. А номер машины, которая тебя подвозила, помнишь? — Нет. Номер — нет. Просто белая «Лада» с круглыми фарами, — засуетился я, судорожно вспоминая, что еще можно выудить из событий этого дня.

— Ладно. Давай теперь это всё запишем, и получится, что объяснение с тебя взяли... — Брюнет начал медленно писать, растягивая слова.

Набросав мой рассказ, он дал мне его подписать и спросил коллег: — Ну, чего теперь с ним делать? — А давай в информаторы его возьмем? — предложил Блондин с издевательской улыбкой.

Я, почувствовав призрачную возможность обмануть их, закивал: — Давайте! Я только за! — Да ты гонишь! — обрезал Брюнет Блондина. — Он же бык! Кинет нас.

— Давай, короче, рассказывай, как всё было. Начиная с утра, была изложена бессмысленно-пьяная повесть.

— Понятно, — опустил глаза Брюнет. — Естественно, никого из этих собутыльников не найти? — Почему?! — обрадовался я внезапному участию опера, думая: может, и разбираться начнут. — Они все на своих местах сидят и пьют. Их на этих скамейках несложно найти! — Хорошо. А номер машины, которая тебя подвозила, помнишь? — Нет. Номер — нет. Просто белая «Лада» с круглыми фарами, — засуетился я, не зная, что еще рассказать из событий этого дня. — Ладно. Давай теперь это всё запишем, и получится: объяснение с тебя взяли... — растягивая слова, начал писать Брюнет.

Набросав мой рассказ, он дал подписать и спросил коллег: — Ну, чего теперь с ним делать? — А давай в информаторы его возьмем? — предложил Блондин с улыбкой. Я, почувствовав возможность обмануть их, закивал: — Давайте! Я только за! — Да ты гонишь! — обрезал Брюнет Блондина. — Он же бык! Кинет нас.

Афера с карьерой стукача не вышла, но диагноз «бык» порадовал, поднял самооценку. — Всё, Лёша! Иди отдыхай, — устало завершил Брюнет. — Попал ты, конечно, в полную жопу!

В этой реплике я услышал сочувствие. И на том спасибо. Вызванный Здоровяк, не удивившись моему виду, отвел меня в «собачник», где уже сидел какой-то неврастенический парень, и так же молча запер за мной дверь. Я сел на лавку, закрыл глаза. Тело наконец расслабилось. Страх отступил, стало легче, но ясность не проявилась.

К тому же этот псих яростно ходил взад-вперед, не переставая ругать ментов, периодически кидаясь на дверь и колошматя по ней руками и ногами. Дежурные внимания на него не обращали и беспечно занимались своей рутиной. Их собирали на вызов, перенаправляли, требовали отчеты, заставляли писать объяснительные. Такие персонажи, как мой теперешний сосед, для них не редкость, и всерьез долбежку в двери и крики никто из них уже не воспринимал.

— Есть курить-то? — решил наладить со мной контакт коллега по несчастью. — Есть, но пара штук всего! — зло ответил я, не желая делиться с ним. — Давай покурим, мне принесут сейчас. Моя должна подойти, она знает, что я здесь! Точняк сейчас подтянется, — заканючил сосед.

У меня не осталось сил противостоять ещё и ему, и я протянул ему одну из двух сигарет, сам взял последнюю. Закурили. Он немного успокоился, присел. — За что тебя? — больше для проформы, чем из интереса, спросил он.

Понимая, что рано или поздно придется рассказывать свою историю, я подумал: можно начать сейчас. Тогда я считал, что по прошествии времени, из-за частых повторений, притупятся переживания и я смогу легко, может быть, даже с иронией, отстраненно живописать события этого дня. Но я жестоко ошибался. Каждый раз, с каждым новым собеседником, каждым новым повтором я не просто вспоминал всё заново — я проживал этот день с нуля.

Глава 3

Сейчас же я нехотя обрисовал свою ситуацию первому слушателю. — К ребенку кто-то приставал в парадной. Меня, бухого, взяли и крутят на это. Собеседник оживился. — Изнасиловали? — Нет. Вроде нет. Менты мне не говорят, что там произошло. Я так, по обрывочным фразам составляю. — Плохо дело, — покачал головой собеседник. — А ты откуда здесь взялся? — Гонишь, что ли?! — психанул я. — Я тридцать лет тут живу, в пяти минутах ходьбы от Новгородской, где взяли. — Я сам-то с Новаторов. Здесь подруга живёт. Тебе надо что-то делать, иначе упакуют надолго! — анализировал сосед. — Что делать?! — Да хрен его знает! Я про себя-то не знаю... А тут ты вопросы задаёшь, — перевернул разговор на 180 собеседник.

Я понял: мало толку слушать советы такого умника, и, отвалившись на «шубу», закрыл глаза. Затылок и я больше думали об удобстве, чем расслаблялись. «Шуба» резала кожу и мешала. Натянув на голову плотную куртку (подарок одной моей страстной привязанности с рынка), я более спокойно облокотился, вытянул ноги и закрыл глаза. Но не тут-то было!

— Пидарасы, у меня на днях приступ был! Мне в больницу надо, у меня врождённый порок сердца! Сейчас кинусь здесь — заебётесь откачивать! Ты что, не слышишь, дьявол жирный?! — бросался мой сокамерник.

Какой тут отдых? Он колотил в дверь руками и ногами, не останавливаясь ни на секунду, изощрённо посыпая оскорблениями флегматично болтающихся по дежурной части ментов. Наконец минут через десять его вопли возымели действие на сотрудников, и к нашей двери подошел мой знакомый Здоровяк. Встал, равнодушно наблюдая через грязное оргстекло двери за моим соседом. А тот не унимался ни на секунду.

Тогда Здоровяк медленно открыл дверь камеры. Установилась тишина. Мент медленно подошел к соседу. Я уже понял, что будет происходить дальше, и инстинктивно подобрал ноги. Резко, по очереди, правой-левой он всадил ему две четкие затрещины. Сосед молча рухнул. Здоровяк с непроницаемым лицом посмотрел на него и медленно вышел.

Когда он ушёл, сосед, усевшись рядом, ничуть не сломленный затрещинами, подытожил: — Ладно, сейчас главное дождаться бандяк от моей. А потом можно опять им кровь сворачивать.

Я был уже благодарен судьбе за его появление. Наблюдая за ним, я волей-неволей отвлекался и забывал о своём. Но тем жёстче было отрезвление, когда сосед замолкал и вновь накатывал ужас и неясность впереди. Начинался мандраж. Я с нетерпением ждал очередного прорыва соседа. Наконец-то! Он повис на двери и принялся орать: — Пропустите, суки! Маша, я здесь! — И уже мне: — Приехала.

Я поднялся посмотреть на «декабристку». За толстыми спинами ментов отчаянно жестикулировала вполне симпатичная и ухоженная девушка. Еще какое-то время длились препирательства, но соседу был передан долгожданный пакет. Нёбо, язык и горло так высохли, что холодная кола просто прокалывала сухость иголками холодных пузырьков. Перекусили. Распечатали пачку «Петра» и закурили. Сытость немного сняла напряжение, и мне даже начало казаться, что где-то маячит возможный исход.

— Ладно. Я немного сигарет с собой возьму, пакет тебе оставлю. Ты сейчас не вписывайся — у меня своё, — огорошил меня сосед и вновь направился к дверям.

Следующая истерика подзатянулась — менты вообще не реагировали на его крики. Правда, через двадцать минут к камере подошел Здоровяк в компании с молодым склизким усачом (из тех, которых постоянно шпыняют в школе) и молча открыл дверь. Одновременно прямыми ударами ног они забили соседа под скамейку и стали с наслаждением всаживать в него крепкие носы своих «хайкингов». Поначалу скандалист орал, через пять минут он лишь хрипел. Я не выдержал: — Вы убьёте его! — Завали ебало, насильник, — не поворачиваясь ко мне, кинул усатый.

И я... заткнулся. Потому что это определение задавило во мне остатки личности. Однако они всё же перестарались, и укоризненно покачав головой, пришедший дежурный всё же вызвал скорую. Сосед хрипел. Приехавшие через пятнадцать минут молодые брезгливые санитары оформили бумаги и забрали парня с собой. Я остался один. С пакетом сдобы, лимонада и куревом, но один.

Наедине с собой, ужасной, непонятной, безысходной ситуацией. Камера, где каждый день на протяжении лет тридцати боялись, сходили с ума, искали выход, ловили страшные отходняки от алкоголя и героина, беспрерывно курили, выдыхая ненависть, мочились в лимонадные бутылки, проливая избыток на пол под скамейку, оставляли свой переработанный запах невольные сидельцы, — обступила и спрессовала меня в неодушевленную пакость.

Вновь пойманных нарушителей сажали в соседние камеры. Я же почему-то оставался один. Весёлые алкоголики резвились, орали, протестовали, затихали, слезно просили в туалет, засыпали, а я был вынужден один фантазировать, представлять происходящую движуху у соседей. Не за что было зацепиться. Всё потеряло смысл. Ни фантазии, ни мечты, ни воспоминания — ничего не трогало. Не хотелось развивать и обгладывать. Казалось, потеряны все возможные связи, потеряно прежнее значение всего.

Угнетало ощущение бессилия. Ты не можешь повлиять ни на что, пока система не осуществит всё, что запланировано схемой, инструкцией, законом. И твой мир, где ты привык что-то переигрывать, менять, кричать: «Подожди, я перехожу!» — и получать снисхождение просто «за красивые глаза», этот мир неожиданно утратил свою реальность. И ты сидишь совершенно голый, беззащитный, ссущийся от страха под аналитическим взглядом чертовой ментовской машины.

Движения затихают. Пьяные спят, выблевав всю свою истерику на ментов и сокамерников. Их утром отпустят, и они смогут, перейдя дорогу от отдела, зайти в магазин «24 часа» и, трясущимися руками схватив холодное пиво, запрокинуть голову и выдуть всю бутылку за минуту, купить вторую и не спеша посасывать её на свободе по дороге домой. Сколько раз я так же, почти счастливый, «освобождался», шел домой, ложился спать и начинал жизнь немного заново. Теперь же, Алексей, ты перед железобетонной стеной, перед которой есть прошлое, но будущего нет.

Полудрема... состояние полуотключки... хорошо... девушки... праздник какой-то... Лязгают двери, морщу лоб, открываю глаза, до конца не понимаю, что они видят. На пороге — Здоровяк.

— Пойдем. Я вскакиваю. Озноб от возможных неприятных неожиданностей. — Куда? — Повернись, — игнорируя мой вопрос, Здоровяк держит в руках наручники. — Который час, хоть скажи?! — Полдесятого.

Полдесятого?! Это я в ментовке всего три с половиной часа?! Самое страшное откровение. Так изощренно время надо мной еще не издевалось. Я в полной уверенности: сейчас ночь, скоро рассвет, допрос и т.п. А оказывается...

Иду перед Здоровяком, направляющим меня. Выходим из дежурки в общий коридор. Повезут меня куда-то, что ли? Экспертиза? Какая может быть экспертиза в моем «деле»? Хрень какая-то! Коридор, коридор, сидят бабы какие-то с ребенком... СТОП!!! Это же те: молодая и пожилая, из-за которых я здесь. На коленях у молодой — девочка, смотрящая на меня без страха, скорее с любопытством. Меня проводят перед ними, доводят до входной двери, останавливают, что-то обсуждая (к Здоровяку подключился еще один конвойный). Время идет — ничего не происходит. Здоровяк берет меня за наручники.

— Пошли. Возвращаемся обратно. — Что это было?! — злюсь, не понимая, я. — Позже поедем. — Куда? Молчание. Здоровяк снимает наручники, заводит в камеру. — Стоп! — говорю, вспомнив, что у меня разбито всё лицо. — Я хочу в туалет.

Здоровяк отводит меня. Я моюсь, оправляюсь, становится полегче. В камере — кола и плюшки. Поел немного, запил колой и, откинувшись на «шубу», закурил. И куда меня хотели отвезти? Не понимаю. Странно это... Бабы эти с ребенком там сидели. Так поздно бедного ребенка допрашивали, что ли?

...Блядь! Какой я дебил! Меня показывали! Провели специально перед ребенком, чтобы она смогла меня опознать потом... Суки!!! Ведь при таких историях обязательно опознание... А узнать девочка меня не могла бы. Теперь у меня окончательно все надежды на возможное освобождение отпали. Следствие настроено серьезно, раз позволяет себе такие фальсификации.

И всё равно где-то на задворках сознания маленькие розовые молекулы шептали: «Да не волнуйся! Это совпадение. Просто допрос у них долго был, и они ждали оформления какого-то или каких-то указаний. Случайно ты оказался перед ними. Не волнуйся». Совершенно неведомой мне силой эти молекулы задавили на время депрессивные мысли, и я немного успокоился.

Поев и накурившись, даже немного подремал, упершись затылком в мерзкую «шубу». Приснилась комната, Дэвид. Он кинулся ко мне с игрушкой: играть, играть! Колотил хвостом и весело ворчал. Очнулся, сердце защемило — сколько меня здесь продержат? Как он там, в закрытой комнате, без еды, в одиночестве? Лучше не прокручивать это без конца — я растравливаю себя, зная, что сделать ничего не могу.

Я с завистью слушаю проснувшихся дебоширов из соседних помещений. Алкоголь трансформируется в сивушную, давящую на мозг составляющую. Полностью испарился компонент веселья и беззаботности. Встал, походил, поотжимался от обхарканного пола, сел. Тело не может найти положение, когда можешь сидеть и спокойно отдыхать. Как бы ни сел — все равно неудобно. Если одна рука отдыхает, то вторая болит и ноет. Какой-то патологический дискомфорт. Я не могу сосредоточиться: как только одна мысль появляется, то, даже не оформившись, теряет свои очертания и исчезает.

Теперь уже точно давно ночь. Мне удалось выяснить: около трех часов. Я не хочу ничего, только жду утра. Должен прийти следователь, будет что-то (допрос, опознание), когда я смогу повлиять, проявить свою волю, высказать мнение... А не, вперившись отупевшим взглядом в уродливо-грязную «шубу», бесконечно задавать себе один и тот же вопрос: как же так случилось? Самое ужасное — это навязанное уединение. Хоть бы посадили какого-нибудь синяка, я бы с ним потрепался, отвлекся.