Позднее волшебство

Надежда Суворова

Позднее волшебство

Глава 1

Малина шипела на шкаф.

Для кошки её возраста и положения это было почти неприлично. Обычно Малина не шипела. Она смотрела. Иногда медленно моргала, и человеку становилось стыдно за всё сразу: за грязную чашку на столе, за поздний ужин, за плохо выбранные слова и за сам факт принадлежности к человеческому виду.

Но сейчас она стояла в прихожей на всех четырёх лапах, серая, плотная, круглая, как маленькая грозовая туча, и шипела в узкую щель между дверцами старого платяного шкафа.

Виолетта остановилась на пороге, не успев снять пальто.

— Я тоже рада тебя видеть.

Кошка даже не повернула головы.

Это было уже серьёзно.

В квартире стояла обычная вечерняя тишина. За окном шуршали по мокрому асфальту машины. В кухне тикали часы. Где-то в стене глухо прошла вода. Ничего не падало, не скреблось, не пищало. Дом вёл себя как дом после длинного дождливого дня: устало, мирно и немного раздражённо.

Шкаф, однако, выглядел так, будто за ним кто-то стоял.

Не то чтобы это имело смысл. Шкаф был высокий, тяжёлый, сделанный на заказ и плотно придвинутый к стене. В нём висели пальто, платья, рубашки, несколько шарфов и чехол с зимним пуховиком, который Виолетта не любила, но уважала за честную службу в морозы. За шкафом не могло быть никого, кроме пыли и, возможно, одной давно потерянной серьги.

Малина снова зашипела.

— Если там мышь, мы обе будем разочарованы, — сказала Виолетта. — Я потому, что придётся решать проблему. Ты потому, что всё окажется слишком просто.

Кошка прижала уши.

Виолетта поставила сумку на банкетку, стянула перчатки и подошла ближе. Ей был сорок один год, и она давно не верила, что пугающие вещи исчезают, если долго на них не смотреть. Обычно происходило наоборот. Смотришь — и выясняется, что это не мистика, а плохо закрытое окно, чужая небрежность, ошибка в документах, проводка, сырость, усталость или чья-то просьба срочно посмотреть одним глазом.

Жизнь чаще всего была не таинственной. Она была плохо организованной.

Виолетта взялась за ручку шкафа.

Дерево оказалось холодным.

Не просто прохладным, как бывает у мебели в прихожей. Холодным глубоко, будто ручка не висела в квартире, а много лет пролежала в подвале старого дома, куда не доходят ни солнце, ни человеческие голоса.

Виолетта убрала руку.

Малина наконец повернула к ней голову. Янтарные глаза были широкими, тёмными и слишком внимательными.

— Ну, — сказала Виолетта. — Это уже невоспитанно.

Она снова взялась за ручку и открыла левую дверцу.

В шкафу не было одежды.

За дверцей начинался коридор.

Узкий, каменный, уходящий вниз, хотя за шкафом должна была быть стена соседней комнаты. По бокам висели синие огни. Не лампы, не свечи, не гирлянды. Просто холодные светящиеся точки, неподвижные в воздухе. Пол был выложен тёмными плитами, между которыми рос мох. Оттуда пахло влажным камнем, воском, старой бумагой и чем-то зелёным, живым, как земля после дождя.

Виолетта не закричала.

Она закрыла дверцу.

Постояла несколько секунд.

Открыла снова.

В шкафу висели пальто, платья, рубашки, шарфы и чехол с зимним пуховиком.

Малина смотрела снизу вверх.

— Так, — сказала Виолетта. — Это, конечно, интереснее мыши.

Кошка не оценила.

Виолетта достала телефон. Экран загорелся спокойным будничным светом. Двадцать один тридцать четыре. Два рабочих сообщения. Одно письмо от заказчика. Реклама доставки продуктов. По мнению телефона, мир продолжал существовать в прежнем режиме.

Она включила камеру, снова распахнула дверцу шкафа и навела объектив.

Одежда.

Закрыла. Открыла.

Одежда.

— Отлично, — сказала Виолетта. — Галлюцинация с хорошей отделкой и чувством такта.

Она не любила паниковать. Паника редко помогала, зато всегда требовала времени. А времени у Виолетты почти никогда не было. Завтра утром ей нужно было ехать на объект: старый особняк, спорное заключение, комиссия, люди, которые произносили слово «реконструкция» так, будто оно само по себе оправдывает разрушение. Дома ждали неразобранные документы, недописанный отчёт и кошка, которой пора ужинать. Если мир решил открыть в её шкафу каменный коридор, миру следовало подождать хотя бы до выходных.

Виолетта пошла на кухню.

Малина не пошла за ней.

Это было хуже, чем коридор.

На кухне горела тёплая лампа над столом. Всё выглядело до обидного нормально: чайник, чашка, блюдце с двумя сухими печеньями, аккуратно сложенное полотенце, растение на подоконнике, которое Виолетта спасала уже третий месяц и упрямо называла не безнадёжным, а задумчивым.

Она достала корм, вымыла миску, открыла банку и поставила её на пол.

Обычно в эту секунду Малина появлялась бесшумно и величественно, как представитель древней династии, прибывший принять положенную дань.

Сейчас в кухне никто не появился.

— Малина.

Ответа не было.

Виолетта вернулась в прихожую.

Кошка сидела перед зеркалом.

Зеркало было обычное, прямоугольное, в тёмной раме. Виолетта купила его несколько лет назад именно потому, что оно ничего из себя не изображало: не притворялось старинным, не искажало лицо, не делало прихожую похожей на гостиничный холл. В нём должны были отражаться шкаф, дверь, тёплый свет из кухни и сама Виолетта в мягком сером свитере, с влажными после дождя тёмно-русыми волосами, в которых среди обычных прядей были видны фиолетовые.

Сейчас в зеркале отражалась не прихожая.

Там был зал.

Высокий, полутёмный, с длинными окнами, за которыми висело небо невозможного цвета: густо-синее, почти чёрное, с крупными неподвижными звёздами. По залу шли люди. Женщины в тёмно-фиолетовых платьях, мужчины в тёмно-фиолетовых костюмах. Все двигались быстро и спокойно, будто знали расписание, которого Виолетта не видела. У одной женщины над ладонью плыл огонёк. Мужчина нёс под мышкой толстую книгу, обвязанную ремнём. По полу, не касаясь его, скользнуло белое существо с длинными ушами и двумя тенями.

Виолетта шагнула ближе.

В зеркале остановилась женщина с серебристой заколкой в волосах.

Она посмотрела прямо на Виолетту.

Не на своё отражение. На неё.

Малина издала низкий, глухой звук.

Женщина в зеркале подняла руку и коснулась стекла с другой стороны.

По прихожей прошёл холод.

На поверхности зеркала проступили буквы. Они не были написаны. Скорее появились изнутри, как трещины во льду.

Виолетта прочитала медленно.

«Ваш поздний дар пробудился.

Фамильярная связь активирована.

Самовольное пребывание в мире людей до первичного обряда запрещено.

Ожидайте сопровождающих».

Виолетта прочитала всё один раз. Потом второй.

— Нет, — сказала она.

Буквы остались на месте.

— Нет, — повторила Виолетта твёрже. — Я никого не ожидаю.

В зеркале кто-то прошёл за спиной женщины. Раздался далёкий хлопок двери, потом приглушённые голоса. Женщина с серебристой заколкой обернулась, что-то сказала, снова посмотрела на Виолетту.

Стекло дрогнуло.

Виолетта сделала то, что сделал бы любой здравомыслящий человек, у которого зеркало внезапно стало служебным окном в неизвестную организацию.

Она сняла его со стены.

Зеркало было тяжёлым, но Виолетта справилась. Аккуратно, без суеты, поставила его лицом к стене.

Буквы погасли.

Малина смотрела на неё с явным неодобрением.

— Что? — спросила Виолетта. — Мне надо было предложить им чай?

Кошка открыла рот.

И Виолетта услышала голос.

Не в комнате.

В голове.

Отчётливый, сухой и недовольный.

— Поздно.

Виолетта медленно повернулась к Малине.

Кошка сидела у её ног и смотрела так, будто давно знала правду, но считала преждевременные объяснения ниже своего достоинства.

— Это была ты?

Малина облизнула лапу.

— Кто ещё здесь обладает достаточным здравым смыслом?

Виолетта молчала.

Секунду. Другую.

Потом сказала:

— У меня завтра комиссия.

— У тебя только что в шкафу был коридор.

— Именно поэтому комиссия кажется мне особенно понятной.

Кошка села ровнее.

— Они придут.

— Кто они?

— Те, кто уже идёт.

— Ты говоришь.

— Наконец-то мы добрались до очевидного.

Виолетта прислонилась плечом к стене.

Она могла бы рассмеяться. Наверное. В другой ситуации. Но смех не шёл. Происходящее было слишком последовательным для сна и слишком аккуратным для безумия. Галлюцинации, насколько ей было известно, не сообщают административным тоном о запрете самовольного пребывания в мире людей и не превращают кошек в язвительных собеседников.

— Давно?

— Что давно?

— Ты умеешь говорить.

— С тобой нет. С миром давно.

— Прекрасно.

— Не обижайся. Люди слышат только то, что готовы выдержать.

— А сейчас я готова?

— Нет. Но времени нет.

В кухне разбилась чашка.

Звук был резкий, белый, неприятный. Виолетта вздрогнула. Малина вскочила так быстро, будто её подбросили.

Они обе бросились на кухню.

На полу лежали осколки. Чашка стояла на верхней полке, откуда сама упасть не могла. Но не это заставило Виолетту остановиться.

Вода из крана текла вверх.

Тонкая прозрачная струя поднималась из раковины к смесителю и исчезала в металлическом носике. В чайнике что-то тихо постукивало, хотя он был выключен. Лампа над столом мигала ровно три раза, гасла и снова вспыхивала. Магниты на холодильнике дрожали, перестраиваясь в круг.

Из круга выпал маленький конверт.

Он не упал. Повис в воздухе на уровне груди.

Виолетта не протянула руку.

Конверт сам раскрылся.

Лист развернулся перед ней. На нём была тёмно-фиолетовая сургучная печать: закрытый глаз и ключ.

Строки проявились одна за другой.

«Виолетта.

В связи с пробуждением позднего дара, нарушением Завесы и установлением фамильярной связи вы зачислены в Академию позднего волшебства.

Форма обучения: обязательная.

Срок прибытия: немедленно.

Первичный обряд меры должен быть проведён до рассвета.

Отказ от обряда невозможен.

Сохранение тайны магического мира является первым законом».

Виолетта дочитала до конца и спокойно сложила лист.

Очень спокойно.

Так спокойно, что даже Малина посмотрела на неё с интересом.

— Нет, — сказала Виолетта.

На листе появилась новая строка.

«Отказ невозможен».

— Я умею читать.

Строка потемнела.

— Это не приглашение, — сказала Виолетта. — Это похищение с хорошей канцелярией.

Малина запрыгнула на стул.

— В сущности, да.

— И тебя это устраивает?

— Меня устраивает, когда меня кормят вовремя. Остальное я оцениваю по обстоятельствам.

— Обстоятельства следующие: я не поеду неизвестно куда с неизвестно кем, потому что бумага в воздухе считает себя законом.

Конверт сложился сам, поднялся выше и вспыхнул мягким фиолетовым светом.

Свет прошёл по кухне, коснулся стен, пола, окна, дверной ручки. На секунду квартира стала прозрачной. Не исчезла, а раскрылась слоями. За стеной кухни Виолетта увидела не соседнюю квартиру, а тёмный двор с каменными чашами. За окном не мокрую московскую улицу, а узкий мост над пропастью. Под потолком, там, где обычно собиралась тень от лампы, проступили тонкие линии, похожие на трещины.

В этих трещинах что-то шевельнулось.

Малина выгнула спину.

— Виолетта.

Она впервые произнесла её имя без насмешки.

Из трещины у потолка вытянулся палец.

Длинный, чёрный, слишком тонкий. Потом второй. Потом ладонь.

Виолетта попятилась.

Комната стала холодной. Не зимней, не сквозняковой, а мёртвой. Вода в стакане на столе покрылась тонкой плёнкой льда. Осколки чашки на полу зазвенели. Из трещины полезла рука, за ней плечо, потом голова без лица, только глубокая тень под чёрной тканью.

Малина бросилась вперёд.

И изменилась.

Не выросла до чудовищных размеров, не стала другим зверем, не потеряла своей круглой серой важности. Но вокруг неё вспыхнуло янтарное сияние, а тень от кошки на полу стала огромной, гибкой, хищной, с ушами, похожими на острые листья.

Малина ударила лапой по воздуху.

Существо отдёрнулось.

Виолетта схватила со стола нож для бумаги. Маленький, серебристый, совершенно бесполезный против того, что вылезало из потолка. Но рука сама выбрала предмет, а держать что-то было лучше, чем не держать ничего.

— Что это?

— То, что пришло раньше них, — сказала Малина.

— Раньше кого?

— Тех, кто опоздал.

Существо снова потянулось вниз.

Виолетта подняла нож.

Серебристое лезвие вспыхнуло.

Не ярко, не красиво, не как в кино. Просто по металлу прошла тонкая линия света, как по краю рассвета. Виолетта вдруг почувствовала, что держит не нож, а вопрос. Острый, точный, давно заданный. И если направить его правильно, мир будет обязан ответить.

Она ударила не по руке существа, а по воздуху между ними.

— Уходи.

Слово вышло негромким, но кухня вздрогнула.

На стенах проступили тени дверей. На полу круги старых печатей. Магниты сорвались с холодильника и закружились вихрем. Существо рванулось вниз, но Виолетта вдруг увидела то, чего не было видно раньше: тонкую чёрную нить, протянутую от его груди куда-то за пределы квартиры.

Не думая, она перерезала её светящимся лезвием.

Существо беззвучно раскрыло рот.

Трещина на потолке схлопнулась, как закрытая книга. Холод исчез. Стакан с водой треснул. Магниты посыпались на пол.

Виолетта осталась стоять посреди кухни с ножом в руке.

Малина сидела рядом и тяжело дышала.

— Я его убила?

— Нет.

— Хорошо.

— Ты отрезала его от прохода.

— Это лучше?

— Ненадолго.

Виолетта медленно положила нож на стол.

Руки у неё не дрожали. Это удивляло. Где-то внутри всё дрожало, но руки оставались спокойными. Так бывало на сложных объектах, когда вокруг начинали спорить, шуметь, требовать невозможного, а она вдруг становилась холодной и очень ясной.

Сначала удержать конструкцию.

Потом разбираться, кто виноват.

— Мне нужны объяснения, — сказала она.

— Будут, — ответил чужой голос из прихожей.

Виолетта обернулась.

Зеркало, которое она поставила лицом к стене, снова висело на своём месте.

Перед ним стояли две женщины.

Они не вошли через дверь. Они будто уже давно были в квартире, а мир только сейчас разрешил их увидеть.

Обе были в тёмно-фиолетовых платьях официального кроя. Первая высокая, тонкая, с серебристой заколкой в гладко убранных волосах и лицом, на котором спокойствие выглядело почти опасным. Вторая мягче в чертах, теплее во взгляде, но не слабее. Рядом с первой воздух казался натянутым, рядом со второй осторожно освещённым.

— Фелисетт, — сказала первая.

— Фелиция, — сказала вторая.

— Вы опоздали, — сказала Малина.

Фелисетт посмотрела на кошку.

— Фамильяр проснулся полностью.

— Не благодаря вам.

— У нас была задержка на третьем зеркальном переходе.

— Мне всё равно.

Фелиция посмотрела на следы на потолке.

— Оно уже было здесь.

— Да, — сказала Виолетта. — И прежде чем кто-нибудь начнёт отдавать приказы, я хочу знать, что происходит.

Фелисетт перевела на неё взгляд.

— Происходит то, что ваш дар пробудился резко, открыто и слишком заметно. Вы нарушили Завесу.

— Я открыла шкаф.

— Для мира людей это одно и то же.

— Нет. Для мира людей шкаф — это шкаф.

— Именно поэтому мир людей не должен узнать, что за некоторыми шкафами бывают дороги.

Виолетта выдержала паузу.

— Что такое Завеса?

Фелиция ответила мягче:

— Заклятие, которое скрывает магический мир от человеческого. Обычные люди не видят наших домов, переходов, школ, рынков и существ. Они смотрят прямо на вход в Академию и видят закрытую дверь, ремонт, вывеску, случайную стену — то, что готовы объяснить.

— А я?

— А вы сегодня увидели больше, чем должны были видеть необученной.

— И за это меня решили забрать?

— За это вас должны защитить, — сказала Фелиция.

— От кого?

Фелисетт посмотрела на потолок.

— От тех, кто уже почувствовал ваш дар.

Виолетта сложила руки на груди.

— Конечно. Лучший способ защитить взрослого человека — появиться у него в прихожей и объявить, что отказ невозможен.

— Нет, — сказала Фелисетт. — Лучший способ был забрать вас час назад. Но вы сняли зеркало.

Малина тихо фыркнула.

Фелиция шагнула ближе.

— Нам не нужно ваше доверие прямо сейчас. Только ваше благоразумие. Существо, которое пришло за вами, не было случайным. Поздние маги пробуждаются редко. Сильные поздние маги — ещё реже. Те, кто охотится за такими дарами, не ждут, пока человек поверит.

— Я не маг.

— Уже да.

— Я не давала согласия.

— Дар не спрашивает согласия, — сказала Фелисетт. — Обряд нужен именно поэтому.

Эта фраза Виолетте не понравилась больше всего. В ней было слишком много правды, сказанной слишком неудобным тоном.

— Что за обряд?

Фелиция и Фелисетт переглянулись.

Коротко. Почти незаметно.

Но Виолетта это увидела.

— Первичный обряд меры, — сказала Фелиция. — Он помогает дару не разрушить носителя и не оставить открытый след.

— Красиво звучит.

— Это правда.

— Не вся.

Фелисетт чуть прищурилась.

— Вы ещё не знаете, где вся правда.

— Зато уже вижу, где её обходят.

В кухне снова стало тихо. Только тикали часы, хотя после всего произошедшего Виолетта была не уверена, что они всё ещё показывают человеческое время.

Фелиция ответила первой:

— Обряд не забирает дар.

— А что он делает?

— Ставит границу.

— Чью?

— Вашу.

— Без моего согласия?

Фелисетт сказала ровно:

— До рассвета согласие не является главным условием.

Виолетта медленно повернулась к ней.

— Повторите.

— Если поздний дар остаётся без меры дольше первой ночи, он начинает открывать случайные проходы. Через них могут прийти не только те, кто охотится на вас. Могут пострадать люди вокруг. Ваши соседи, прохожие, коллеги, любой, кто окажется рядом с трещиной. Первый закон защищает не комфорт мага, а тайну и безопасность мира людей.

— Удобный закон.

— Не удобный, — сказала Фелисетт. — Старый.

— Иногда это одно и то же.

На лице Фелисетт впервые появилось что-то похожее на интерес.

— Хорошо. Значит, вы будете спорить не только от страха.

— Я вообще редко спорю от страха.

— Заметно.

Фелиция подняла руку, и осколки чашки на полу собрались в аккуратную кучку у стены. Виолетта отметила это, хотя старалась не смотреть слишком внимательно. В её положении было важно сохранять лицо, но не глупость. Магия существовала. По крайней мере, достаточно убедительно, чтобы перестать объяснять всё усталостью.

— Нам нужно идти, — сказала Фелиция. — Сейчас.

— Мне нужно взять вещи.

— Нельзя долго оставаться здесь. Чем дольше открыт след, тем легче им найти квартиру.

— Тогда закройте след.

— Его можно закрыть только из Академии, после регистрации дара и фамильярной связи.

Виолетта посмотрела на Малину.

— Фамильярная связь — это мы?

— Да, — сказала кошка.

— Ты могла бы сказать мне раньше.

— Я говорила. Ты называла это «не садись на документы».

Виолетта почти улыбнулась.

Почти.

— У меня работа. Дом. Обязательства.

— Всё это останется, — сказала Фелиция. — Мы не забираем вас из жизни. Мы забираем вас из опасности. Мир людей не узнает о магии. Ваше отсутствие будет прикрыто. Для всех оно будет выглядеть естественно.

— Как именно?

— Срочный проект, командировка, болезнь, семейные обстоятельства. Завеса умеет быть убедительной.

— Мне не нравится, когда кто-то правит моей жизнью без разрешения.

— Тогда учитесь быстрее, — сказала Фелисетт. — Чем быстрее пройдёте первичный обряд и стабилизируете след, тем скорее сможете возвращаться в человеческий мир. Под наблюдением сначала. Потом самостоятельно.

— Под наблюдением.

— Первый закон важнее вашего удобства.

— Моё удобство здесь вообще никого не интересует.

— Сейчас нет.

Фелиция бросила на сестру короткий взгляд, но не стала спорить.

Виолетта вдруг почувствовала усталость.

Не страх — именно усталость. Взрослую, сухую усталость от ситуаций, где ты ещё ничего не решила, а другие уже составили график, поставили печать и сообщили срок исполнения. Раньше это были заказчики, комиссии, управляющие компании, люди со срочными просьбами и отсутствием ответственности. Теперь — ведьмы в тёмно-фиолетовых платьях и древний закон о тайне магического мира.

Она прошла в спальню.

Фелисетт двинулась следом.

— Быстро.

— Я поняла.

— Ничего металлического с открытым зеркальным следом.

— Что это значит?

— Не берите больших зеркал, старых ключей, чужих колец и ножей.

— Жаль. Я собиралась собрать коллекцию.

Фелиция тихо сказала из коридора:

— Возьмите тёплую вещь, документы, удобную обувь. И то, что вам дорого.

Виолетта открыла шкаф.

На этот раз там была одежда. Обычная, молчаливая, почти трогательная своей покорностью. Она достала небольшую сумку. Положила паспорт, телефон, зарядку, тёплый свитер, расчёску, флакон духов, тетрадь, ручку.

Потом задержалась у шкатулки.

Внутри лежал маленький перламутровый кулон.

Она считала его потерянным много лет. Он нашёлся утром в чашке для мелочи, хотя Виолетта точно помнила, что не видела его с институтских времён. Тогда она решила, что когда-то убрала и забыла. Теперь это объяснение встало в очередь за всеми остальными объяснениями, которым больше нельзя доверять.

Она взяла кулон.

Фелисетт заметила.

— Предмет возвращения?

— Видимо.

— Возьмите обязательно.

— Вы всё обо мне знаете?

— Недостаточно. Иначе пришли бы раньше.

Виолетта закрыла сумку.

Малина в прихожей уже сидела рядом со своей переноской.

— Нет, — сказала кошка.

— Даже не начинай.

— Я не поеду в клетке.

— Это переноска.

— Это клетка с ручкой.

Фелиция наклонилась к Малине.

— Фамильяры проходят самостоятельно.

Малина посмотрела на Виолетту с молчаливым торжеством.

— Разумеется, — сказала Виолетта. — Как я могла сомневаться.

В прихожей зеркало снова ожило. Поверхность потемнела, стала глубокой, как вода ночью. За ней мерцал тот самый зал, только теперь ближе. Виолетта увидела высокие стены, лестницу, людей в тёмно-фиолетовой форме, огромные часы без стрелок и стаю маленьких огней под потолком.

— Пройдёте за нами, — сказала Фелисетт. — Не оглядывайтесь в середине перехода. Не называйте своего полного имени. Не выпускайте фамильяра из поля зрения.

— Полного имени у меня никто не спрашивал.

— И не спрашивайте, почему.

— Восхитительно.

Фелиция подошла первой к зеркалу.

— Малина.

Кошка поднялась, потянулась, будто переход в другой мир был обычной прогулкой до кухни, и первой шагнула в стекло. Поверхность разошлась вокруг неё мягкими кругами. Серый хвост исчез последним.

Виолетта почувствовала, как внутри всё сжалось.

Она не любила, когда за неё решают. Не любила, когда её подгоняют. Не любила, когда правила сообщают после того, как игра уже началась. Но она ещё больше не любила закрывать глаза на очевидное.

А очевидное было простым: за её шкафом был коридор. В зеркале — зал. Её кошка говорила. В потолке открывалась трещина, из которой тянулось нечто чёрное. И если она останется здесь из гордости, то, возможно, следующей ночью уже не успеет поднять нож.

Она взяла сумку.

— Я иду не потому, что согласна.

Фелисетт кивнула.

— Согласие для обряда оформим после первичной регистрации.

— Это была шутка?

— Нет.

Фелиция всё-таки улыбнулась.

Виолетта подошла к зеркалу.

На секунду она увидела своё отражение. Женщина сорока одного года. Карие глаза, прямой взгляд, тёмно-русые волосы с фиолетовыми прядями. Не девочка на пороге приключения. Не потерянная героиня, которую нужно спасать. Взрослый человек, у которого только что отняли право делать вид, что невозможного не существует.

Она шагнула вперёд.

Стекло оказалось тёплым.

Мир свернулся.

Не исчез, не взорвался, не закружился красивым вихрем. Просто прихожая стала узкой, длинной, бесконечной. Стены вытянулись вверх. Свет лампы превратился в тонкую золотую линию. Где-то рядом шла Фелиция, впереди мелькал серый хвост Малины, за спиной ровно и бесшумно двигалась Фелисетт.