Ночной маршрут

— Знаешь, что меня пугает?

— Что мы можем остаться без работы?

— Нет. Что он сказал правду про нашу остановку.

Илья ничего не ответил. Он смотрел на дом, в котором исчез Рощин. В одном из окон на третьем этаже зажёгся свет — жёлтый, тёплый, живой.

— Может, и правду, — сказал он. — Но бояться будем потом. Сейчас у нас пассажир в прошлом. И он ещё не вернулся.

Глава 4. Утро, которое всё-таки было

Свет в окне на третьем этаже погас. Рощин не возвращался уже двенадцать минут. Ася засекла время по старому циферблату над лобовым стеклом — единственному прибору в кабине, который не врал, не мигал и не пытался философствовать. Он просто показывал время. За это Ася его уважала.

— Двенадцать минут, — сказала она. — Там, внутри, это сколько?

— Зависит от тяжести воспоминания, — ответил Илья, помешивая чай в крышке термоса. — Лёгкое сожаление — час-два. Средней тяжести — сутки. Если он до сих пор не вышел...

— Значит, там полная катастрофа?

Для прошлого, которое проживают заново, это могло быть и часом, и целым днём, и одним коротким разговором в прихожей. Время в таких остановках текло по своим законам — автобус только подвозил, но не контролировал.

— Долго он, — сказала Ася, разворачивая вторую карамельку.

— У него утро, которого не было, — отозвался Илья. — Такое быстро не проживают. Обычно люди застревают на фразе «я должен был сказать». Или «я должна была промолчать». Или на том и другом одновременно.

— Ты говоришь как человек, который сам там застревал.

— Я говорю как профессионал.

— Профессионал с личным опытом.

— Одно другому не мешает.

Ася хотела ответить что-то едкое, но передумала. В конце концов, Илья имел право на личный опыт. Она просто не знала, какой именно. За семь лет совместной работы они рассказали друг другу ровно столько, сколько можно рассказать на ночных сменах, — то есть почти всё о пустяках и почти ничего о главном.

— Как думаешь, — спросила она, — он вернётся другим?

— Все возвращаются другими. Вопрос — насколько.

— А если он попытается изменить?

— Тогда автобус высадит его.

— Автобус или ты?

Илья чуть повернул голову.

— Ты задаёшь много вопросов для кондуктора.

— А ты слишком мало — для водителя, который везёт инспектора Департамента в его личный ад.

— Я везу не в ад. Я везу в утро.

— Иногда это одно и то же.

Дверь дома открылась. Рощин вышел на крыльцо — медленно, как человек, который только что пробежал марафон и ещё не понял, что финишировал. Он постоял, глядя на небо, потом поправил воротник и направился к автобусу.

Ася встала и прошла в салон. Двери открылись. Рощин шагнул внутрь. Лицо его было бледным, но спокойным. Таким спокойным, какое бывает только после очень сильного волнения.

— Доброе утро, — сказала Ася.

— Доброе, — ответил он. — Хотя технически оно не утро. И не доброе. Но спасибо.

— Проходите. Присаживайтесь.

Он встал у поручня, глядя в окно на дом, который медленно таял в тумане. Автобус тронулся.

— Хотите рассказать? — спросила Ася.

— Нет.

— Это правильно. Пассажиры обычно не рассказывают. Но иногда им становится легче.

— Мне не станет.

— Вы в этом уверены?

Рощин перевёл взгляд на неё.

— Вы всегда такая настойчивая?

— Только в рабочее время. В нерабочее я сплю.

— А когда у вас нерабочее?

— Никогда. Мы вроде как бессрочный рейс. Вы же читали досье.

Рощин чуть усмехнулся. Усмешка вышла кривоватой, но искренней.

— Читал, — сказал он. — Но в досье не было пункта «способна довести пассажира до нервного смеха».

— Это потому что ваш Департамент не считает юмор частью протокола.

Илья из кабины подал голос:

— Ася, не мучай инспектора. Он только что пережил то, чего не было. Дай ему привыкнуть к тому, что оно теперь есть.

— Я не мучаю. Я проявляю профессиональное участие.

— У тебя профессиональное участие похоже на допрос.

— Это потому что ты никогда не был на допросе.

— Был. Один раз. Ты меня допрашивала.

Рощин переводил взгляд с одного на другого.

— Вы всегда так общаетесь?

— Всегда, — ответили они хором.

— И вам не надоедает?

— Надоедает, — сказала Ася.

— Но мы терпим, — добавил Илья. — Ради пассажиров.

— Ради пассажиров? — переспросил Рощин.

— Конечно. Если мы перестанем препираться, автобус заглохнет. Двигатель работает на эктоплазме недосказанности, это топливный ритуал. Проверено опытным путём.

Рощин помолчал, переваривая услышанное. Потом сел на ближайшее сиденье.

— Знаете, — сказал он, — когда я садился в этот автобус, я думал, что увижу трагедию. Драму. Может быть, эпическую битву с судьбой.

— А увидели? — спросила Ася.

— Увидел двух людей, которые спорят о термосе посреди временной аномалии.

— И как вам?

— Необычно.

— Это комплимент?

— Это наблюдение.

Ася села напротив него.

— Хорошо. Давайте тогда другое наблюдение. Вы провели в своём прошлом несколько минут по нашему времени. Что вы поняли?

Рощин опустил глаза.

— Что я был прав.

— В чём?

— В том, что хотел изменить.

— Но вы не изменили?

— Нет. Я попытался. Я хотел сказать другие слова. Важные слова. Но губы произнесли ровно то, что я сказал тогда. Как будто рот помнил лучше, чем голова.

Ася кивнула.

— Это стандарт. Тело помнит прошлое лучше, чем мы думаем. Поэтому изменить нельзя. Можно только пережить.

— Я пережил, — сказал Рощин. — И понял, что те слова — они были правильные. Просто мне понадобилось пятнадцать лет, чтобы это понять.

— Пятнадцать лет и одна поездка в автобусе.

— Да. Спасибо за рейс.

— Пожалуйста. Оплата при входе.

— Но я не платил.

— Вы заплатили временем. И нервами. У нас принимают и такую валюту.

Рощин снова усмехнулся. На этот раз усмешка была чуть ровнее.

— Вы опасные люди, — сказал он.

— Мы знаем, — ответила Ася. — Но Департамент пока не придумал, как нас утилизировать.

— Я работаю над этим.

— Работайте. А пока работаете — не желаете чаю? У Ильи термос.

— С мятой?

— С мятой.

— Несите.

Ася прошла в кабину, взяла термос и две кружки. Когда она вернулась, Рощин сидел, откинувшись на спинку, и смотрел в потолок автобуса. Там, на потолке, едва заметно пульсировала оранжевая полоска маршрутного табло.

— Оно всегда так делает? — спросил он.

— Что?

— Мигает. Как сердцебиение.

Ася подняла голову. Полоска действительно пульсировала — медленно, ритмично.

— Обычно нет, — сказала она. — Обычно просто горит.

— А сейчас?

— Сейчас... — она прислушалась к своим ощущениям. — Сейчас оно довольно.

— Автобус бывает довольным?

— Бывает. Особенно когда пассажир возвращается не с пустыми руками.

— Я ничего не принёс.

— Вы принесли понимание. Это самый важный груз. Автобус такое любит.

Рощин принял кружку и сделал глоток.

— Хороший чай.

— Илья заваривает. С чаем у него отношения серьёзные.

— А с вами?

— Что — со мной?

— У него с вами отношения серьёзнее, чем с чаем?

Ася чуть не поперхнулась.

— Это вопрос не по протоколу.

— Я инспектор. Я могу задавать вопросы не по протоколу.

— Можете. Но я могу не отвечать.

— Можете. Но ваше молчание — уже ответ.

Ася посмотрела на него с любопытством.

— А вы изменились, Глеб Аркадьевич. Когда садились — были памятником. Сейчас — почти человек.

— Это чай, — сказал Рощин. — С мятой.

— Это не чай. Это утро, которого не было. Оно всё-таки случилось.

Рощин ничего не ответил. Он смотрел в окно, за которым снова сгущался туман, и молча пил чай.

Автобус ехал сквозь белую мглу, и в салоне было тихо, только двигатель урчал где-то внизу, как большой зверь.

Ася вернулась в кабину и села на свой стульчик.

— Ну что? — спросил Илья.

— Он в порядке. Почти. Он спросил про нас.

— Что именно?

— Серьёзнее ли у тебя отношения со мной, чем с чаем.

Илья помолчал.

— И что ты ответила?

— Ничего... Илья?

— Ась?

— А они серьёзнее?

Он не ответил. Только чуть крепче сжал руль.

Маршрутное табло мигнуло и сменило надпись:

«СЛЕДУЮЩАЯ: РАЗГОВОР, КОТОРОГО НЕ ИЗБЕЖАТЬ»

Ася прочитала и вздохнула.

— Кажется, это уже не про Рощина.

— Кажется, нет, — согласился Илья.

— И что будем делать?

— Поедем. Мы же автобус. Мы просто везём.

— Просто везём, — повторила она. — Конечно. Просто.

И автобус поплыл дальше — в туман, в сторону разговора, которого они оба боялись уже семь лет.