Колыбельная из мицелия. Переваренная Москва.

— Идем, — сказал он, и голос его окреп. — Впереди фонит. Надевайте респираторы.

Они втянули в себя колючий отравленный воздух старого мира и двинулись во тьму, оставляя позади красивую смерть. Началось выживание.

Глава 4

Тоннель расширился, выплюнув их из спасительной, фонящей радиацией темноты в гигантскую подземную каверну. Это было старое электродепо — циклопическое сооружение советских времен, где когда-то спали поезда. Теперь здесь спало нечто иное.

Они стояли на ржавом техническом мостике, глядя вниз.

— Твою мать... — выдохнула Фара, опуская фонарь. В нем больше не было нужды.

Депо светилось. Десятки брошенных вагонов были разорваны изнутри исполинскими стволами, но это были не деревья. Влага и тепло глубокого заложения породили здесь идеальный парник для мутации. Вверх, к сводчатому потолку, тянулись прозрачные, стеклянные колонны уплотненного мицелия. Внутри них, как кровь по венам, толчками циркулировала фосфоресцирующая бирюзовая жидкость. Вдох — четыре секунды. Выдох — семь. Весь этот хрустальный лес пульсировал в едином ритме Матери. Кроны из плоских перепончатых структур ловили потоки теплого воздуха, роняя вниз споры. Споры падали, как медленный, сияющий в темноте снег.

Это было монументально. Нечеловечески, инопланетно красиво. И от этой красоты у Костика заложило уши.

— Не дышать глубоко, — прохрипел он, натягивая респиратор. — Мы снова в зоне.

Они начали спуск по металлической лестнице. Губчатая масса на полу депо пружинила под ногами, поглощая звуки шагов. Зинаида Павловна шла, вцепившись в Лиз одной рукой, а другой намертво прижимая кастрюлю. Дэн замыкал цепь. Он трясся. С тех пор как флакон с духами разбился в его кармане, он потерял опору. Осколки стекла резали ему пальцы сквозь ткань, но он не вынимал руку.

Лес сомкнулся вокруг них. Стеклянные стволы издавали тихий, хрустальный звон при каждом сокращении Сети.

И тут запах изменился.

Костик первым почуял неладное. Сладковатая прель и озон внезапно отступили. Воздух стал плотным, искусственным. Запахло спиртом, жасмином и сандалом. Запахло французскими духами. Точно такими же, какие впитались в подкладку куртки Дэна.

Сеть сканировала их. Она не просто читала их ДНК через вдыхаемые споры, она читала их память. Их химический след горя.

Из-за полупрозрачного ствола, пробившего насквозь вагон с надписью «Не прислоняться», выплыло облако светящейся пыльцы. Оно не осело на землю. Повинуясь чудовищному биологическому магнетизму, споры начали собираться в плотную, трехмерную структуру. Фракталы мицелия сплетались со скоростью мысли, формируя фигуру.

Сначала это был просто силуэт. Затем проступили детали. Складки легкого летнего платья. Распущенные волосы. Лицо.

Она состояла из бледного света и грибных нитей, но она была абсолютно, фотографически точной копией.

— Аня... — выдохнул Дэн. Дробовик лязгнул, выпав из его ослабевших рук на мягкий пол.

Костик замер. Ужас, липкий и холодный, сковал его позвоночник. Сеть не собиралась травить их газом или натравливать зомби. Она ударила туда, где не было брони.

Светящаяся фигура женщины открыла глаза. Они были белыми, лишенными зрачков, но смотрели прямо на Дэна. И она заговорила. Голос прозвучал не в воздухе — он завибрировал в синапсах каждого из них, интимный, как шепот в постели.

«Данюша. Ты так устал бежать. Твои руки замерзли. Иди ко мне».

— Дэн, не смей! — рявкнула Фара. Она вскинула арматурину, но фигура женщины даже не дрогнула. — Это морок! Это не она, это споры!

Но Дэн уже не слышал. Человек, который последние три месяца громче всех орал о выживании, который параноидально чистил оружие и боялся заразы, сейчас плакал. Его лицо, искаженное постоянным неврозом, вдруг разгладилось. На него снизошло страшное, абсолютное спокойствие.

— Она здесь, — прошептал Дэн. — Она все это время ждала меня здесь. А я мерз.

Он сделал шаг. Затем второй.

— Держи его! — крикнул Костик, кидаясь наперерез.

Но было поздно. Дэн шагнул прямо в объятия светящейся фигуры. Аня обхватила его за шею. И в тот момент, когда их тела соприкоснулись, иллюзия распалась.

Женщина осыпалась каскадом белесых нитей, которые, как живые черви, мгновенно впились в лицо, шею и руки Дэна. Это не было укусом. Это было проникновение. Гифы прошивали его плоть, подключаясь к нервной системе с хирургической точностью.

Дэн не закричал. Его губы растянулись в блаженной, невыносимо счастливой улыбке. Кровь не пролилась — Сеть не терпела потерь биоматериала. Тонкие нити оплетали его глазные яблоки, превращая их в белые, слепые шары. Стеклянное дерево позади него пришло в движение: ствол раскрылся, как цветок-мухоловка, и мягко втянул Дэна в себя. Через полупрозрачную стенку Костик видел, как тело мужчины растворяется, становясь новым узлом, новой батарейкой для Матери.

Зинаида Павловна сдавленно охнула и прижала лицо Лиз к своему грязному свитеру.

«Не смотри, девочка. Не смотри».

Фара стояла, парализованная. Вокруг них, среди других деревьев, начала собираться пыльца. Из темноты депо проступали новые силуэты. Костик увидел высокого мужчину без левого глаза — он тянул руки к Фаре. А прямо перед Костиком из земли начал расти крошечный сад белых ландышей.

Мать нашла их. Мать предлагала им всем перестать мучиться.

— Фара! — заорал Костик, срывая голос. Боль в его пальцах вспыхнула с новой силой, Сеть пыталась взломать его контроль. — Фара, очнись!

Она моргнула. Наваждение спало. Воин в ней оказался сильнее зависимости. Фара схватила Костика за шиворот, другой рукой толкнула в спину Зинаиду.

— Бегом! В туннель напротив! Не смотреть на них! — ее голос сорвался на визг.

Они бросились прочь сквозь хрустальный лес, скользя по влажному мицелию. За их спинами пульсировал свет, и тысячи голосов сплетались в один укоряющий, нежный вздох.

Дэн остался там, в стеклянной утробе, навсегда обретя свое мертвое, идеальное счастье. А Костик, задыхаясь на бегу, понял страшную правду: выжить в этом лесу сможет только тот, кому больше некого любить.

Они бежали, не разбирая дороги, сквозь стеклянный лес, и каждый их шаг отдавался хрустом ломающихся спороносов. Воздух в депо стал густым, как сироп. Сеть, поняв, что добыча ускользает, сменила тактику. Уговоры закончились. Началось принуждение.

Из прозрачных стволов ударили тонкие, как леска, нити мицелия. Они хлестали по ногам, пытались оплести лодыжки, цеплялись за одежду. Это не было агрессией хищника — это была отчаянная попытка матери удержать неразумных детей, бегущих на мороз.

«Куда вы? Там больно. Останьтесь». Голоса в голове Костика слились в невыносимый белый шум.

Впереди замаячил черный прямоугольник следующего тоннеля — ржавая гермодверь, заклинившая в полуоткрытом положении. Это был их единственный выход из парника.

— Туда! — Фара толкнула Зинаиду Павловну вперед. Старуха тяжело дышала, ее лицо приобрело землистый оттенок, но она упрямо тащила Лиз за собой. Кастрюля с половником глухо билась о ее бедро, отбивая рваный ритм их паники.

Костик бежал последним. Его ноги налились свинцом. Красные точки на пальцах горели огнем, рассылая по венам волны парализующего тепла. Сеть впрыскивала в него эндорфины. Ей не нужно было ломать ему кости, ей нужно было просто заставить его захотеть спать.

«Спи, Костя. Спи, мой маленький».

Он споткнулся о вздыбившийся корень. Упал на колени, содрав ладони о губчатую массу. Мгновенно десятки тончайших гифов метнулись к его рукам, впиваясь в открытые раны. Боль сменилась блаженным, почти наркотическим онемением. Костик закрыл глаза. Перед внутренним взором возникло лицо матери — молодое, улыбающееся, без следов болезни. Она протягивала к нему руки, пахнущие ландышами.

Зачем бежать? — подумал он. Зачем мерзнуть в темноте, зачем бояться, если можно просто закрыть глаза и быть с ней всегда? Дэн понял. Дэн теперь счастлив.

— Костик!

Голос прорвался сквозь патоку иллюзии. Жесткий, звенящий от страха и ярости голос Фары.

Он с трудом разлепил веки. Фара уже была у гермодвери. Она могла бы спастись, могла бы уйти во тьму вместе с Зинаидой, но она стояла там, подсвеченная мертвенно-бирюзовым светом леса, и тянула к нему руку. Ту самую руку, которую клялась никому не подавать, чтобы не стать уязвимой.

Ее единственный глаз умолял его.

И тут, сквозь гудение Сети, Костик услышал другой звук.

Дзынь. Дзынь.

Зинаида Павловна, задыхаясь по ту сторону двери, ритмично била половником о дно алюминиевой кастрюли. Абсурдный, нелепый, до боли человеческий звук. Звук грязной посуды, школьной столовой, живого, несовершенного быта. Звук, в котором не было ничего инопланетного и божественного.

Этот звон ударил Костика, как пощечина. Он вспомнил, как Дэн улыбался, когда мицелий пожирал его глаза. Это была улыбка куклы. Улыбка мертвеца.

Стиснув зубы до скрежета, Костик рывком вырвал руки из сплетения гифов. Кожа на ладонях лопнула, брызнула кровь. Сеть взвыла тысячами голосов, потеряв контакт.

Он вскочил и, шатаясь, бросился к гермодвери. Споры оседали на его лице, обжигая кожу холодом, но он больше не вдыхал их. Он задержал дыхание, как перед прыжком в ледяную воду.

Фара подхватила его, когда он ввалился в узкую щель между ржавой сталью и бетоном. Они вдвоем навалились на тяжелую створку, пытаясь закрыть ее, отсечь этот сияющий ужас. С той стороны в щель уже лезли толстые белесые щупальца, пытаясь удержать преграду.

Зинаида Павловна отбросила кастрюлю, схватилась за вентиль на двери и с нечеловеческим для ее возраста усилием провернула его. Металл заскрежетал, перемалывая плоть грибницы. Створка с лязгом встала на место, отрубив лезущие щупальца. Запорный механизм щелкнул, запечатав их в спасительной темноте технического тоннеля.

Они рухнули на бетонный пол, жадно глотая пыльный, сухой воздух старого метро.

В тишине, нарушаемой только их хриплым дыханием, раздался тихий, почти детский всхлип. Это плакала Фара. Женщина, выжегшая себе сердце, дрожала, прижимая ладони к лицу. Она видела призрака. Она вспомнила, что значит любить, и теперь этот страх вернулся к ней навсегда.

Костик посмотрел на свои окровавленные руки. Красные точки на подушечках пальцев побледнели, но не исчезли. Сеть была внутри него. Она всегда будет внутри него. Но сегодня он сделал выбор.

Он посмотрел на валяющуюся рядом алюминиевую кастрюлю. На Зинаиду, баюкающую Лиз. На плачущую Фару.

Они потеряли Дэна. И они все были обречены на боль, страх и потери, пока бьются их сердца. Но это была их боль. Настоящая. Человеческая.

И они никому ее не отдадут.