Элис тень реальности

— Что это было?.. — прошептал я.

Девушки прошли мимо. Их голоса ещё несколько секунд звучали за спиной, потом растворились в шуме города. Я не остановился.

Всё прошло, как случайный кадр в фильме: секунду назад было одно, а теперь уже другое. Но внутри осталось странное чувство — грусть и тихая радость одновременно. Будто я что-то потерял и в ту же секунду что-то вспомнил.

Вдруг в памяти вспыхнул сон: тропа, которая появлялась только под шагом и исчезала за спиной, голос из темноты: «Алекс… Я ждала тебя», и этот странный напев: оооомммааа… оооомммааа… ооом…

Я вздрогнул и оглянулся. Девушки уже растворились в толпе.

— Почему этот сон преследует меня? — тихо спросил я.

Потом в голову пришла совсем нелепая мысль: а может, тот голос был её голосом?

Я тут же поморщился: чушь, это просто усталость, сон, нервы, тяжёлый день, странная ночь и слишком много всего внутри.

Но объяснение не помогало. Оно звучало разумно — и всё равно ничего не объясняло.

Я ускорил шаг, стараясь выбросить всё это из головы. Нужно было просто пройтись, проветриться, вспомнить, что сегодня пятница, впереди выходные, и обычная жизнь ещё никуда не делась. Но мысль о ней всё равно возвращалась. Я представлял, что однажды встречу её снова — может быть, случайно, на этой же улице или совсем в другом месте, — и тогда уже не пройду мимо, подойду, скажу что-нибудь простое, познакомлюсь. Не сейчас, конечно, а в следующий раз.

От этой мысли внутри стало немного легче, но почти сразу поднялся другой голос, грубый и знакомый: «Даже не надейся. Такие, как она, на таких, как ты, не смотрят».

Я немного напрягся и пошёл. Но чем дальше я шёл, тем сильнее чувствовал: что-то уже изменилось, едва заметно, но всё же изменилось.

Между строк

Между строк

Я дописываю последнюю строку и останавливаюсь, хотя рука ещё какое-то время продолжает держать ручку, как после долгого движения. Пальцы ноют от напряжения, на среднем пальце остаётся тонкая вмятина от корпуса, и только когда я кладу ручку рядом с тетрадью и откидываюсь на спинку стула, до меня доходит, что я почти всё утро просидел в одном положении.

Я глубоко вдыхаю, медленно выдыхаю и смотрю на страницы перед собой. Одни строки получились ровными, другие ушли в сторону, где-то слова налезли друг на друга, где-то я давил на бумагу так сильно, что след от ручки отпечатался на следующем листе. Я смотрю на всё это и не понимаю, как смог написать столько за одно утро, но сильнее всего меня удивляет другое: воспоминания действительно возвращаются.

Они приходят не сразу. Сначала всплывает какая-то фраза, потом лицо, потом ощущение, которое я уже не могу назвать случайным. Чем больше я пишу, тем больше внутри что-то откликается, и мне начинает казаться, что потерянный день не исчез, а просто был закрыт от меня до этого момента.

Я провожу ладонью по лицу и смотрю на часы. На часах ровно двенадцать. С момента, как я сел за тетрадь, прошло уже несколько часов, хотя по ощущению я только начал вытаскивать из памяти первые обрывки. За окном жизнь идёт своим ходом: кто-то проходит по улице, в подъезде хлопает дверь, где-то недалеко слышится машина. Всё обычное.

Я поднимаюсь из-за стола, чувствуя, как неприятно тянет спину и слегка немеют ноги, и решаю сходить в уборную, умыться, немного привести себя в порядок и хотя бы на минуту оторваться от тетради.

В уборной я включаю воду, наклоняюсь над раковиной и набираю в ладони ледяную воду. Холод касается лица, стекает по щекам, попадает на шею. Я умываюсь ещё раз, потом ещё, дольше обычного, хочу смыть не усталость, а то странное чувство, которое остаётся после написанного. Когда поднимаю голову, в зеркале на меня смотрит человек, которого я знаю и одновременно не совсем узнаю.

Лицо моё. Волосы мои, только немного намокла чёлка и виски, с подбородка падают капли. Но взгляд почему-то кажется другим. Я не сразу понимаю, что изменилось, а потом замечаю: в нём нет той прежней суеты, к которой я привык настолько, что перестал её замечать.

— Странно, — тихо говорю я.

Я стою перед зеркалом и просто смотрю на себя. Обычно в такие моменты внутри уже начиналась какая-то спешка: надо идти, надо что-то делать, я опять теряю время. Даже дома мне редко удавалось спокойно остановиться, а сейчас я стою — и ничего. Не хочется бежать, не хочется хвататься за телефон, не хочется срочно чем-то себя занять. Просто стою перед зеркалом, с мокрым лицом, и мне странно от того, что внутри тихо: не безупречное спокойствие, нет, просто тише, чем обычно. Я смотрю на своё отражение и думаю, что мне сейчас не надо никуда торопиться. Надо только вернуться к столу и дописать то, что начало приходить.

Я снова набираю воду, плескаю себе в лицо, провожу ладонями по лицу, вытирая подбородок и смотрю в зеркало. В этот момент в моих глазах на долю секунды появляется слабый синеватый отблеск. Он возникает резко и тут же пропадает.

Я не успеваю осознать, что произошло. Я моргаю и наклоняюсь к зеркалу, пытаясь понять, не показалось ли мне, и в этот момент по самому краю стекла проходит тонкая трещина. Она появляется бесшумно, короткая и неровная, от самого угла. Я замираю, несколько секунд смотрю на неё, потом осторожно провожу по трещине кончиком пальца.

Я чувствую неровность стекла. Значит, трещина настоящая. некоторое времяя просто стою и смотрю на тонкую линию на зеркале, пытаясь понять, что сейчас произошло. Потом ещё раз смотрю на своё отражение, на угол зеркала и начинаю искать обычное объяснение. Странно, конечно… но мало ли. Может, зеркало давно было надколото, может, я раньше просто не обращал внимания. Я вытираю лицо полотенцем, выключаю воду и решаю не застревать на этом.

Я выхожу из уборной и направляюсь обратно к столу. По дороге поднимаю глаза и вдруг останавливаюсь. Смотрю прямо перед собой, но краем глаза замечаю странный надрыв. Сбоку, в воздухе, что-то выглядит не так, как должно. Я моргаю, но это не исчезает. Надрыв остаётся на месте — похожий на край листа, если его случайно зацепить и немного надорвать. Не до конца, а только чуть-чуть. Я всё ещё смотрю прямо перед собой, но продолжаю видеть эту рваную линию самым краем взгляда, и от этого мне становится не по себе.

Стол на месте, тетрадь раскрыта, ручка лежит рядом. Всё вокруг обычное, только сбоку, на самом краю взгляда, всё ещё держится этот странный надрыв. Я перевожу взгляд на часы и вижу: 10:22. Странно. Когда я вставал из-за стола, было ровно двенадцать. Я это точно помню.

Я присматриваюсь к стрелке. Она идёт как обычно, вперёд, ровно, без рывков. Я не понимаю, что случилось.

Я моргаю, и надрыв исчезает. Стою посреди комнаты и смотрю перед собой: стена обычная, свет обычный, всё как было. Только часы всё ещё показывают 10:22.

— Показалось, — говорю я, хотя сам себе не верю.

Медленно подхожу к столу и сажусь. Рука сама тянется к ручке. Передо мной снова исписанные страницы и чистое место ниже последней строки. Останавливаться нельзя. За встречей у витрины, за той девушкой и за этим странным узнаванием есть что-то ещё. Я пока не понимаю что, но чувствую: это было не просто так. Надо писать дальше, пока всё снова не ушло.

Я вдыхаю, опускаю ручку к бумаге и снова начинаю.

Глава 5. Перед тишиной

Глава 5. Перед тишиной

Вечер уже опустился на город. Я двигался дальше, всё ещё чувствуя внутри то странное изменение, которое произошло после встречи с девушкой — после её взгляда и этого непонятного ощущения: «знаю, но не помню откуда». Обычные улицы казались немного чужими. Люди проходили мимо, машины шумели на дороге, в окнах отражался вечерний свет, но меня самого будто уносило отсюда.

Я пытался убедить себя, что просто устал. Пятница, тяжёлая неделя, слишком много всего за один день. Но чем дальше я уходил от той встречи, тем сильнее замечал: взгляд расплывается. Я видел дорогу перед собой, фонари, дома по сторонам, но всё воспринималось не до конца чётко, будто между мной и городом появилась тонкая мутная плёнка.

Вдруг рядом раздался резкий гул мотора, и почти сразу прозвучал короткий сигнал.

Я дёрнулся и оглянулся по сторонам, но поблизости не оказалось ни фар, ни машины, которая могла бы пронестись так близко. Только вечерняя улица и обычный городской шум, который почему-то сразу стал тише.

Я остановился, прислушался, потом медленно выдохнул.

— Показалось, — сказал я себе.

Но внутри всё равно осталось неприятное чувство. Звук прозвучал слишком близко. Он прошёл не просто по улице, а где-то рядом со мной.

Я сделал ещё несколько шагов, и город начал отходить в сторону. Не исчезал — просто шум становился глуше, свет мягче, а дорога постепенно выводила меня туда, куда я даже не собирался.

Через несколько минут передо мной вырос вход в Центральный парк. Я бывал здесь много раз и знал эту дорогу почти до мелочей, но сейчас почему-то не мог вспомнить некоторых деталей вокруг. По обе стороны от входа стояли два больших дуба. Их здесь никогда не было. Я точно знал, что не было. Такие деревья невозможно не заметить: старые стволы, тяжёлые ветви, корни, выступающие из земли. Они нависали над входом в парк так естественно, как если бы находились здесь всегда.

У корней одного дуба ходил чёрный кот. У второго — белый. Они медленно кружили возле стволов и иногда поднимали на меня взгляд, давая понять, что я появился именно тогда, когда должен был появиться.

Между деревьями стояли золотистые ворота и такой же золотистый забор, уходящий в обе стороны. Металл поблёскивал в вечернем свете, а по краям ворот тянулся тонкий узор, похожий то ли на ветви, то ли на трещины. На верхней перекладине висела табличка с одним словом: «Выход».

Я остановился.

— Выход? — тихо произнёс я. — Но это же вход.

Этих ворот здесь никогда не было. Я это точно знал. Перед парком всегда стояла старая решётка и оставался широкий проход, через который люди спокойно заходили с центральной улицы. По бокам горели фонари, а не росли деревья. А теперь передо мной высились два дуба, золотистые ворота и надпись, которая совсем не подходила к этому месту.

Я видел, что всё это странно, но сил разбираться уже не оставалось. После витрины, девушки, гула мотора и мутной плёнки перед глазами я не мог повернуть назад. Что-то тянуло меня дальше, и я сам не понимал, почему продолжаю идти.

“Может, я действительно устал. Может, вечерний свет так лёг на металл. Может, табличка висела здесь давно, а я просто никогда не смотрел вверх. Может, деревья тоже стояли всегда, а коты у корней — обычное совпадение.”

Так я пытался объяснить себе происходящее.

Потом сделал шаг и перешёл черту ворот.

Город мгновенно погрузился в глубокую тишину. Как если бы за моей спиной закрыли дверь, хотя никакой двери там не было. Я обернулся: золотистые ворота и забор уже выглядели иначе. Вместо тёплого блеска — старая потемневшая решётка, а по обе стороны тянулся ржавый забор, тот самый, который находился здесь всегда. Ни таблички, ни слова «Выход». Проход был закрыт, и на воротах висел большой ржавый замок. Дубы всё ещё стояли по обе стороны, но теперь уже не казались такими могучими: просто обычные деревья у входа в парк. Чёрный и белый кот сидели у корней и неподвижно смотрели на меня, как две каменные статуи.

— Пятница, — пробормотал я. — Просто тяжёлая неделя.

Но где-то внутри я сам себе не верил.

Парк оказался совершенно пустым. Для такого вечера это выглядело странно. Обычно здесь гуляли люди, сидели на лавочках — одним словом, отдыхали после дневной суеты. Сейчас впереди тянулась безмолвная аллея, а вокруг слышались только ветер в листве и редкие птицы.

Я сам не понимал, почему не повернул назад. Всё вокруг казалось чужим, и правильнее было бы просто покинуть парк. Но я побрёл дальше. Почему — не знаю. Просто двигался, а ноги словно сами вели меня по дороге.

Где-то вдалеке внезапно поднялись голоса. Несколько человек кричали в один голос, но я не смог разобрать ни слова. Только общий дальний шум, короткий всплеск, в котором чудилось что-то тревожное. Я оглянулся, пытаясь понять, откуда доносятся звуки, но голоса исчезли так же быстро, как возникли. Аллея снова затихла.

Я постоял немного, сделал глубокий вдох, но воздуха всё равно не хватало, и двинулся дальше. Хотел просто пересечь парк, подышать и выйти к дому. Обычная вечерняя прогулка после тяжёлого рабочего дня — так я пытался объяснить себе, почему всё ещё иду вперёд.

Впереди, на одной из лавок, я заметил фигуру. Сначала проступал просто тёмный силуэт, но по мере приближения я понял, что на лавке сидит старик.

В глаза бросилось не его лицо, а осанка. Он сидел ровно, с тростью в руке, и смотрел прямо на меня — спокойно, как человек, который ждал моего появления на этой аллее. На нём было серое пальто с тёмными вставками на локтях. Выглядело оно очень аккуратно. Шляпа сидела ровно, ботинки поблёскивали чистотой, трость упиралась в землю рядом с ногой.

Я уже собирался пройти мимо, но взгляд зацепился за его руку. На пальце тускнел золотой перстень с тёмной круглой вставкой. Внутри неё проступала пятиконечная звезда — не гладкий рисунок, а тонкий рельеф, который становился заметен только под углом. Рядом, у большого пальца, тянулся бледный шрам.

Старик чуть шевельнул рукой, и свет фонаря скользнул по металлу. На мгновение от кольца ударил яркий золотой отблеск, прямо в глаза. Я моргнул и замер. В этой вспышке почудилось что-то знакомое. Воспоминание находилось где-то рядом, совсем близко, но ускользнуло раньше, чем я успел его поймать.

— Хороший вечер, молодой человек, — произнёс старик.

— Да, — отозвался я.

Он посмотрел на меня спокойно, без улыбки и тени призрения.

— Как настроение?

— Нормально, — ответил я и сразу понял, что соврал.

Он чуть прищурился. Казалось, его интересовало не само слово, а то, что я пытался за ним спрятать.

— Куда-то спешите?

— Нет.

Ответ прозвучал быстро. И это тоже было неправдой. Внутри я действительно куда-то мчался, только сам не понимал куда. Старик кивнул, видимо, именно этого и ждал.

— Это хорошо. Ведь в спешке редко удаётся понять что-то действительно важное.

Я не знал, что на это ответить. Он снова посмотрел вглубь аллеи, и мне показалось, что разговор закончился. Я решил, что так даже лучше, и уже собирался идти дальше.

— А девушка была очень красивая, — вдруг сказал он.

Я остановился.

— Какая ещё девушка?

Старик повернулся ко мне. Он не усмехался, не пытался меня задеть, но мне всё равно стало неловко.

— Та, что шла по центру. Там, в городе. Длинные русые волосы, пальто, лёгкий румянец на лице. Она ещё чуть улыбнулась, когда прошла мимо. Ты смотрел на неё не так, как смотрят на случайного прохожего.

Я на секунду растерялся.

— Вы ошиблись.

Но я понимал, что он говорит именно о ней, о той самой девушке. «Откуда он мог знать, как она улыбнулась? И почему был так уверен, что я смотрел на неё?»

— Возможно, — спокойно ответил старик.

По его голосу было понятно: он так не думал.

Я хотел прервать этот разговор, развернуться и пойти дальше. Он уже стал слишком личным, хотя старик произнёс всего несколько фраз.

— Мне нужно идти, — сказал я.

— Конечно, — спокойно ответил старик. — Идите.

Я сделал шаг вперёд.

— Только глаза всё равно говорят больше, чем мы хотим сказать.

— И что же вы видите в моих глазах? — спросил я.

Старик посмотрел на меня уже серьёзно.

— Усталость, молодой человек. Усталость, — повторил он, будто специально сделал это слово тяжелее.

Я усмехнулся.

— Ну, с этим вы не ошиблись. Рабочая неделя была тяжёлая.

— Я не про работу.

Я замолчал. Старик опёрся ладонью на трость, чуть шевельнул рукой, и блеск кольца снова ударил мне в глаза.

— Очень удобно думать, что дело только в работе, людях или обстоятельствах, — продолжил он. — Тогда всё вроде понятно: устал — потому что день тяжёлый, злишься — потому что кто-то мешает, не живёшь — потому что времени нет. Одни оправдания. Только перед кем?

Он говорил спокойно, без нажима, но каждое слово попадало туда, где я не мог просто отмахнуться.

— А на самом деле человек часто устаёт не от дел, — продолжил старик. — Он устаёт от того, что всё время убегает от себя, от того, на что давно пора посмотреть прямо.

— Вы меня не знаете, — сказал я.

— Конечно, — спокойно ответил старик. — Разве кто-то может знать человека лучше, чем он сам?

В этой фразе было что-то такое, что мне не понравилось. Не насмешка. Скорее вопрос, на который я не хотел отвечать.

— Тогда зачем вы говорите так, как человек, который знает меня лучше, чем я сам?

Старик немного помолчал.

— Я не знаю вас лучше, — ответил он. — Но вижу, что вы сами себя избегаете.

Я отвернулся и посмотрел на аллею. Надо было просто сказать что-нибудь вежливое и уйти, но ноги оставались на месте. Что-то держало меня и не позволяло двинуться.

Ветер прошёл по листве, фонари на мгновение дрогнули, где-то в ветвях коротко перекликнулись птицы, и парк снова погрузился в тишину.

Старик смотрел мне прямо в глаза. От этого взгляда внутри всё немело.

— Люди часто думают, что если бежать быстрее, станет легче, — сказал он. — Но от себя не уйдёшь. Можно сменить работу, уехать в другой город, начать всё заново. Но если внутри остаётся тот же голос и тот же вопрос, они всё равно догонят, где бы ты ни был.

— Какой вопрос? Какой голос? — спросил я, хотя сам не понял зачем.

Старик посмотрел на меня внимательно. В его глазах на мгновение прошло слабое синеватое сияние. Я не понял, откуда оно взялось, но после этого взгляд старика показался мне совсем не обычным.

— У каждого сначала свой вопрос, — сказал он. — И свой голос, который не даёт покоя. Но рано или поздно всё сводится к одному: кто я такой! И когда человек доходит до этого вопроса и находит честный ответ, многое меняется.

Он сделал паузу и спокойно добавил:

— Все пути в итоге приводят к этому вопросу: кто я такой? И голос ведёт именно к нему.

Старик замолчал. Откуда-то из глубины аллеи донеслось карканье вороны.

Ответ вроде был простой: имя, возраст, работа, ещё пара обычных слов о себе. Но я молчал и всё яснее понимал: он не об этом.

Старик это заметил.

— Видите, — тихо сказал он. — Не такой уж простой вопрос.

Мне стало неловко. Я посмотрел на его трость, на перстень, на шрам вдоль большого пальца. Всё это снова показалось знакомым, но вспомнить я ничего не смог

— Кто вы? — спросил я.

Старик не ответил. Он только посмотрел куда-то за моё плечо, в сторону входа в парк, а потом снова перевёл взгляд на меня.

— Иногда человек приходит в нужное место не потому, что сам выбрал дорогу. Иногда дорога выбирает его.

— Вы говорите загадками.

— Нет, — ответил старик. — Просто ты пока слышишь их как загадки.

— Мне правда нужно идти.

Старик коротко кивнул.

— Иди.

Я развернулся и уже собирался сделать первый шаг, когда он негромко произнёс:

— Алекс.

Я застыл. По спине прошёл холод. Я медленно повернулся к нему.

— Откуда вы знаете моё имя?

Старик не ответил. Его лицо оставалось спокойным.

— Куда ты идёшь, Алекс? — спросил он, оставив мой вопрос без внимания.

Я хотел сказать: домой. Простое слово уже было готово сорваться с языка, но почему-то застряло.

— Домой, — всё-таки произнёс я.

— Это место, — ответил старик. — А я спрашиваю не о месте.

Я не нашёлся, что сказать.

— Зачем ты пришёл сюда? — продолжил он.

— Я просто шёл через парк домой, вот и всё.

Старик посмотрел на меня внимательнее.

— Ты в этом уверен?

— Я не понимаю, чего вы от меня хотите-возмутился я

— Сейчас ничего, — спокойно ответил старик. — Ответы не дают на ходу. До них доходят.

Он чуть сдвинул трость и опустил взгляд на дорожку.

— Не торопись с ними. Иногда быстрый ответ только закрывает настоящий.

Я стоял перед ним и не знал, что делать. Если бы это был обычный разговор, давно бы ушёл. Но обычным он уже не был. Старик знал про девушку. Знал моё имя. На его руке был перстень, который казался знакомым, и шрам, который тоже что-то во мне задевал.

— Мне надо идти, — наконец произнёс я. — Рад был пообщаться.

Старик едва усмехнулся.

— Хорошей дороги, Алекс.

Я кивнул и двинулся дальше по аллее. Сначала медленно, потом чуть быстрее. Хотел оказаться от него подальше, но ощущение его взгляда всё равно оставалось за спиной.

Пройдя несколько шагов, его голос снова настиг меня:

— На рассвете тьма рассеивается. Но тьма тоже часть твоего мира Алекс.

Я ускорил шаг и сделал вид, что не услышал.