Тело, в котором я осталась

Алерия-Элиза Вейсс

Тело, в котором я осталась

Пролог

На татами я всегда чувствовала себя живой.

Не счастливой — нет. Счастье было бы несоразмерно мягким словом для того, что происходило со мной в зале, среди чужих криков, запаха пота, хлопков стоп по покрытию и коротких команд тренера. Счастье можно перепутать с чем-то случайным, подаренным, незаслуженным. А здесь всё было иначе. Здесь жизнь не дарили — её выбивали из себя кулаками и удерживали на полусогнутых ногах, пока горели икры и тряслись руки.

Я стояла напротив соперницы и слышала лишь собственное дыхание.

Вдох.

Шаг.

Выдох.

Она резко дёрнулась первой. Плечо ушло вперёд, корпус сократился, и я успела увидеть удар прежде, чем он стал собой: короткий выпад, рука к моей груди, попытка пробить дистанцию. Тело сработало раньше мысли. Я сместилась в сторону, татами прошелестело под стопой, воздух ударил в лицо, кулак прошёл мимо.

Я ответила моментально.

Она отшатнулась, но не ушла полностью. Бой продолжался между нами, натянутый, как проволока. Стоило замяться — и она бы резанула по пальцам.

Мы кружили.

Шаг влево, шаг вправо. Лёгкий обман корпусом. Её взгляд скользнул ниже — к ногам, к бедру, к возможному удару. Я поняла это за долю секунды и едва не улыбнулась. На татами улыбаться было нельзя — это занимало место дыхания.

Она бросилась на меня снова.

Я успела поставить блок, но удар всё равно тяжело вошёл в предплечье. Боль тут же вспыхнула. Такая боль была честной. У неё была причина, форма, место. Её можно было пережить, отработать, превратить в движение.

Я шагнула назад, перенесла вес, поймала её на продолжении атаки и ударила ногой сбоку. Не идеально, чуть широко, но достаточно, чтобы она сбилась с ритма.

— Ямэ! — крикнул тренер.

Мы замерли.

Грудь ходила ходуном. Волосы липли к вискам. Под кимоно спина была мокрой, руки тяжелели, колени пружинили сами по себе, будто тело всё ещё продолжало бой, даже когда ему приказали остановиться. Я смотрела на соперницу и чувствовала, как сердце колотится где-то высоко в горле. Это было не страхом. Или не только страхом.

Это было доказательством.

Я есть.

Я стою.

Я могу.

Тогда мне казалось, что тело — это обещание; что если достаточно тренироваться, терпеть, вставать, падать и снова вставать, оно никогда меня не предаст; что мышцы можно воспитать, боль — приручить, слабость — пристыдить и выгнать из себя, как вредную привычку. Я верила в дисциплину почти религиозно. В прямую спину, в сжатые кулаки, в то, что человек сам отвечает за свою силу.

Как смешно.

Как жестоко смешно иногда вспоминать, во что ты верил до того, как жизнь решила объяснить тебе разницу между усталостью и разрушением.

Бой возобновился.

На этот раз я пошла первой. Сделала вид, что атакую прямо, но ушла в сторону, ударила в корпус, тут же разорвала дистанцию. Соперница рванула следом с заметной обидой, и я успела поймать её движение.

Всё было ясным: плечи, стопы, дыхание, маленькие ошибки, которые человек выдаёт раньше, чем сам их осознаёт. В бою люди редко лгут. Тело вообще плохо умеет лгать — по крайней мере, здоровое тело. Оно выдаёт страх, злость, усталость, самоуверенность и говорит быстрее слов.

Позже я узнаю, что тело может и молчать.

Молчать месяцами, пока внутри что-то меняется. Молчать до последнего, а потом закричать так, что весь мир сожмётся до больничной койки, капельницы, белого потолка и вопроса, который не задают вслух: почему именно я?

Но тогда я ещё ничего этого не знала.

Тогда я знала только татами.

Знала, как отталкиваться от пола, как возвращать руку к корпусу, как не закрывать глаза перед ударом, как проглатывать боль, если она мешает, и слушать её, если она предупреждает. Мне казалось, что это пригодится мне везде, что любую беду можно встретить так же: стойкой, блоком, ответным ударом.

Я не знала, что бывают удары, на которые это не работает.

Бывают болезни, которые не нападают честно, лицом к лицу. Они не выходят на середину татами, не кланяются, не ждут команды. Они входят в жизнь сбоку, исподтишка: усталостью, странной болью, температурой, тяжестью в руках, невозможностью подняться с кровати так же легко, как вчера. Сначала ты думаешь, что это пройдёт, потом — что надо потерпеть, потом — что врачи разберутся. Потом перестаёшь думать вообще, потому что всё твоё мышление превращается в одну просьбу: пусть станет легче.

Я не знала, что однажды моё тело перестанет быть снарядом, оружием, домом и станет комнатой, в которой меня заперли.

Не знала, что буду вспоминать свои удары так, будто они принадлежали другой девочке. Более лёгкой, более смелой, более глупой. Той, которая ещё верила, что если тело болит, значит, оно становится сильнее. Той, которая не понимала: иногда тело болит, потому что ломается.

Тренер снова крикнул что-то, но в памяти его голос давно стал неразборчивым. Остались лишь отдельные кадры: белые рукава кимоно, чужая стопа у самого края татами, резкий хлопок ладони по поясу, мой собственный выкрик — короткий, рваный. В нём было больше меня, чем во многих словах, которые я потом произносила годами.

Я снова атаковала, слишком открыто, и соперница поймала меня на ошибке. Удар пришёлся в защиту, но силы в нём хватило, чтобы меня качнуло назад. Пятка скользнула. Мир на секунду потерял равновесие. Я увидела потолок, лампы, белый квадрат света, услышала, как кто-то сбоку резко вдохнул.

И удержалась.

Всего лишь удержалась.

Не победила, не сделала красивый приём, не стала героиней. Просто не упала.

Сейчас мне кажется, что вся моя жизнь потом свелась именно к этому.

Иногда главное — не упасть. А если упала, не позволить полу стать твоим единственным местом. Иногда выдержка выглядит как постыдное согласие прожить ещё один день в теле, которое болит, в голове, которая врёт, среди людей, которые не всегда умеют любить, и рядом с Богом, к которому страшно повернуться лицом.

Тогда я этого не знала.

Я стояла на татами, поднимала руки, смотрела на соперницу и ждала следующей команды.

Всё во мне было живым.

Таким живым, что я не могла представить: однажды мне придётся доказывать это самой себе.