Полная версия
На краю империи: Судьба одной семьи на фоне истории Китая
Когда мальчики вошли в здание школы Линъин, расположенное на холме близ гавани, в районе Козуэй-Бей, учителя сообщили им, что стрельба из противовоздушных пушек – это просто очередные учения. Они сели за парты. Отец учился в четвертом классе, и это был его первый год в этой школе. Сэм был на четыре года старше и учился в другом классе. Его учитель геометрии в то утро ставил зачеты, и Сэм был счастлив, что получил 90 баллов. Взрывы слышались до конца урока. На перемене мальчики вместе с одноклассниками выбежали на улицу, чтобы посмотреть, как в небе над водой разрываются на осколки зенитные снаряды. Что-то происходило за пределами острова Гонконг, в Коулуне и на Новых территориях, граничащих с Китаем, но что именно, сказать было невозможно.
Потом отец увидел самолеты, проносящиеся в небе дальше, за гаванью. Он прищурился, чтобы разглядеть на их крыльях японский флаг – красный круг на белом поле, но самолеты были слишком далеко. В принципе, это могли быть и британские военные самолеты. Учителя продолжали говорить об учениях.
Около полудня ученикам наконец сообщили, что Япония напала на Соединенные Штаты и что директор досрочно прекращает занятия. Учителя выглядели встревоженными. «Идите домой, – сказал отцовский учитель. – Мы сообщим вам, когда школа снова откроется».
Война с Японией пришла в Гонконг. Мальчики быстро зашагали домой. На улице по-прежнему было солнечно, день обещал быть таким же, как и все остальные. Они поднялись по лестнице домой, на третий этаж; их двоюродные братья, с которыми они учились в одной школе, жили этажом выше. Одна комната в квартире отца и Сэма была завалена мешками с рисом и заставлена рыбными консервами, которыми запаслись их родители. В последние годы в колонию хлынули люди, бежавшие от войны в материковом Китае, и продовольствия не хватало. Чиновники пытались регулировать цены и вводили нормы потребления. Семье потребовалось несколько месяцев, чтобы собрать эти запасы.
В квартире на улице Чхапчхен, дом восемь, люди жили буквально на головах друг у друга. Отец и Сэм спали в гостиной, рядом с балконом, выходившим на уличный рынок. Одну из трех спален занимала их молоденькая тетя с двухлетней дочерью и грудным сыном. Она приехала больше года назад из южнокитайской деревни, чтобы повидаться с Дэнни, своим мужем, который, в свою очередь, приехал в Гонконг из Нью-Йорка, где управлял прачечной. После чего тетя забеременела, а незадолго до японского вторжения ее муж вернулся в Нью-Йорк.
Моя бабушка, мать отца и Сэма, была дома, когда они пришли из школы, но о нападении японцев ничего не знала. Их отец вернулся домой из лавки, которую он держал на западной стороне острова и в которой продавал лекарственные травы, вечером, но никаких новостей не принес. Только через несколько дней мальчики узнали, что предшествовало вторжению.
7 декабря, за восемь часов до нападения на Гонконг, японцы разбомбили американскую военно-морскую базу Перл-Харбор на Гавайях. Утром 8 декабря одновременно с атакой на Гонконг они вторглись в Британскую Малайю и разбомбили Сингапур. Британские чиновники в Гонконге и их начальство в Лондоне ошиблись в расчетах. Они были уверены в том, что японцы не решатся напасть, и позволили двум эсминцам отплыть из гавани Гонконга в Сингапур, оставив для защиты колонии всего один корабль, «Фракиец».
В ту ночь отец спал вместе с Сэмом и родителями на деревянном полу под кроватью, на которую были навалены одежда, одеяла, чемоданы и набитые картонные коробки. Его отец решил, что это защитит семью от осколков снарядов, и в последующие дни они забирались под кровать всякий раз, когда слышали звуки самолетов, противовоздушных пушек или взрывов. Правительство приказало не включать свет. По опыту учебных тревог они уже знали это ощущение, возникающее во время светомаскировки, когда лежишь неподвижно, во власти теней и тишины. Теперь все происходило по-настоящему, и у них было чувство, что они находятся на дне глубокого колодца. Они не спали. Они лежали, прислушиваясь к гулу пропеллеров и самолетных двигателей.
Как и многие другие кантонские торговцы, Воны без труда перемещались между Гонконгом со всем его блеском колонии Британской империи и сельскими просторами соседней китайской провинции Гуандун. Они также вели дела с другими торговцами – этническими китайцами – по всей Юго-Восточной Азии. Эти перемещения – людей и капиталов, культур и языков – были в порядке вещей еще до вторжения японцев и революционных изменений, произошедших при Мао. Свободно пересекать границы было естественно для жителей уезда Тхойсань,
Отец и Сэм родились в Гонконге и вернулись туда за три с половиной года до вторжения, проведя два года в родной деревне Хапво в Тайшане. В деревню они с матерью поехали из-за строительства нового семейного дома. Их отец, торгуя лекарственными травами, скопил достаточную сумму, чтобы построить в деревне более просторный дом. У деда было четверо сыновей, но только один дом, поэтому сыновья решили построить два новых – каждый на две семьи. Самый младший сын, дядя отца и Сэма, был инженером-строителем и работал в администрации провинции. Он и вызвался руководить строительством. Моя бабушка, мать отца и Сэма, приехала в деревню весной 1936 года, взяв сыновей с собой.
Здесь воспоминания расходятся. Отец говорит, что их отец, второй из четырех сыновей, поехал в деревню с ними, но ненадолго, а потом вернулся в Гонконг, где его ждали торговые дела. Он помнит это из-за происшествия на таможенном посту в провинции Гуандун, куда их семья прибыла на корабле, чтобы пересесть на поезд, который должен был доставить их вглубь страны. Его отец взял с собой новое красное одеяло, и таможенники из националистического правительства потребовали заплатить за него налог. Но Сэм, который на четыре года старше отца, сказал мне, что не помнит, чтобы их отец когда-либо ездил с ними в родную деревню.
Во все стороны от деревни тянулись рисовые поля, ярко-зеленые до сбора урожая и коричневые от грязи и ила в остальное время. В полях работали буйволы. Мальчики бродили в воде и искали улиток, угрей и сиамских бойцовых рыбок. Жизнь в деревне очень отличалась от той, к которой дети привыкли на многолюдных улицах Гонконга.
Мой отец часто болел и оставался с матерью в старом доме, когда Сэм уезжал в Тайшань учиться. Новый дом в два этажа строили из кирпича, а всего в деревне было 25 домов, и во всех них жили члены одной семьи.
К весне 1938 года два новых дома были закончены. К тому же появилась еще одна причина для возвращения в Гонконг: близилась война. Летом 1937 года японцы вошли в северный и восточный Китай. Японское правительство использовало стычку между японскими солдатами и ротой китайских войск на мосту Марко Поло в пригороде Пекина как предлог для начала давно запланированного вторжения в сердце Китая. За шесть лет до этого Япония начала завоевывать приграничные территории Китая, захватив северо-восточную часть Маньчжурии, соседствовавшую с Кореей – в то время японской колонией. Токио создал там марионеточное правительство, во главе которого был поставлен последний император маньчжурской династии Цин Пу И, свергнутый в 1912 году.
Перед лицом нового нападения со стороны Японии многие китайцы бежали в Гонконг. Когда в 1938 году отец, Сэм и их мать тоже отправились в путь, их поезд вынужден был сделать внезапную остановку из-за появления японского военного самолета. Все знали, что японские бомбардировщики уничтожают транспортную инфраструктуру. Семья и другие пассажиры выбежали из поезда и спрятались в поле. Японский самолет улетел, не атаковав, и пассажиры вернулись в вагоны.
Всего за столетие британские колонисты и китайские мигранты превратили группу малонаселенных островов в Южно-Китайском море общей площадью 80 квадратных километров в центр мировой морской торговли. Китайцы, жившие в Гонконге, стремились к тому же, к чему и многие англичане: торговать, обмениваться, вести переговоры, заключать сделки. Говорили они в основном на кантонском диалекте соседней провинции Гуандун, из которой и прибыла часть первых поселенцев.
Моему деду путь к безбедной жизни в предвоенные годы проложили лекарственные травы. Он держал лавку в Сёнване, районе к западу от Сентрала, где находилась британская администрация. Лавка располагалась на втором этаже дома 81 по Джервуа-стрит, в двух кварталах от рынка китайской медицины на Бонэм-Стрэнд-Уэст-роуд, посреди шумных торговых кварталов, где продавали всевозможные травы из Китая. По улицам разносился резкий запах женьшеня. На прилавках стояли банки с сушеными корнями, стеблями, листьями и порошками из растений. За прилавками высились большие деревянные шкафы с десятками маленьких ящичков, на каждом из которых висела написанная от руки этикетка с названием лекарства.
Отец вспомнил только один случай из детства, когда он побывал в лавке. Это было зимой, в канун лунного Нового года, и его отец раздавал совладельцам и работникам лавки красные конверты с деньгами, чтобы они передали их своим детям. Те, в свою очередь, вручили красные конверты моему отцу и Сэму.
После этого мой дедушка отвез двух своих сыновей домой в Хэппи-Вэлли тем же путем, каким они приехали: на трамвае, который бежал по узким рельсам через северную часть острова Гонконг, от Козуэй-Бей до Ваньчай, Адмиралтейства и Сентрала. В те времена в колонии было тихо: улицы, застроенные трех– и четырехэтажными домами, по ночам погружались во тьму. На горизонте поднимались горы, самая высокая из которых – пик Виктория. Ее склоны поросли тропической растительностью: камфарными деревьями, баньяном, смоковницей, папоротником и бугенвиллеей. Там, в горах, находились имения богатых европейцев и летняя резиденция британского губернатора. До 1888 года, когда правительство открыло фуникулер, жители пользовались услугами китайских носильщиков, которые поднимали их по крутому склону пика Виктория.
Дедушка добился определенного статуса благодаря успешной торговле лекарствами. Как и многие другие жители Гонконга, он был посредником и оптовым торговцем: импортировал лечебные травы из Китая и продавал их в Юго-Восточную Азию. Он вел дела с китайцами, жившими во Вьетнаме, Малайзии и Индонезии, на территории полуостровов и архипелагов, тянущихся через Южно-Китайское море до самой Австралии. Это было вполне типичное занятие для гонконгских деловых людей, а государственная казна пополнялась за счет налоговых поступлений от морской торговли.
Выше дедушкиной семьи по статусу была прослойка этнических китайцев – жителей Гонконга, получивших образование по британской системе. Они культивировали в себе чувство превосходства над другими китайцами: на паром «Стар Ферри», курсировавший по гавани, покупали билеты на палубу первого класса, разговаривали друг с другом на людях на английском языке – ломаном или с акцентом, мужчины носили отглаженные белые рубашки и галстуки и начищенные кожаные туфли и тщательно причесывались. А в домах у таких людей была прислуга.
В Хэппи-Вэлли находился ипподром и, что еще важнее, клуб при нем. Семья отца жила в четырехэтажном доме над уличным рынком, где продавали фрукты, овощи и мясо. Этот дом был одним из восьми, построенных отцом моей бабушки. Моя бабушка родила трех мальчиков и двух девочек, но выжили только отец и Сэм, остальные умерли в младенчестве. Бабушка была худенькой и хрупкой, часто болела, поэтому с ней жила ее тетка, которая помогала по дому и водила мальчиков в школу. Этой тетке, двоюродной бабушке, было уже за сорок, и она занимала комнату для прислуги рядом с кухней и ванной, на полтора лестничных пролета ниже квартиры, где жила семья.
Бабушкин отец тоже добился успеха в торговле лекарственными травами. До этого он занимался страхованием, торговлей недвижимостью и продажей сухофруктов. Именно он помог моему дедушке, своему зятю, начать собственное дело, когда тому было 20 лет. К этому времени дедушка успел поработать учителем начальной школы в китайской деревне. В итоге вместе с другими торговцами они стали совладельцами оптового бизнеса в Гонконге. А когда другие совладельцы перебрались в Сайгон, столицу французской Кохинхины на юге Индокитая, бизнес полностью перешел в руки моего деда. Он успел потрудиться на всех уровнях торговли лечебными травами. В 1926 году дед участвовал в создании Ассоциации торговцев китайскими медицинскими препаратами в Гонконге, а спустя два десятилетия был избран ее президентом.
Через дорогу от квартиры отцовской семьи располагался большой рынок с десятками ларьков, где торговали провизией – от морепродуктов до птицы и овощей. На улице торговцы продавали свежие овощи из больших корзин, подвешенных на бамбуковом шесте. Домохозяйки, прислуга и повара приходили на рынок дважды в день, чтобы купить свежие продукты. Помогавшая семье двоюродная бабушка частенько привязывала отца к спине и спускалась с ним вниз по лестнице, чтобы тоже сделать покупки.
С балкона третьего этажа мальчики иногда наблюдали, как китайские полицейские проезжали мимо в фургоне, оставляли его в соседнем квартале или даже дальше и устраивали на узких улочках облаву на торговцев, не имеющих лицензии. Раздавался вопль: «Черт, бежим!», и торговцы бросались врассыпную. Многие укрывались на лестничных площадках ближайших домов. Иногда полицейские опрокидывали корзины с овощами и портили продукты, обрекая торговцев на то, чтобы взять деньги в долг для покрытия убытков и начать все сначала.
На рынке было мокро от грязи и крови. Торговцы опрыскивали водой овощи, чтобы те не завяли. И чтобы не портить обувь, люди надевали деревянные сандалии на толстой подошве. Громкий стук этих подошв доносился даже до квартиры на третьем этаже, и иногда мальчики закрывали уши, чтобы не слышать его.
Ипподром в Хэппи-Вэлли был средоточием светской жизни элиты Гонконга, особенно британских аристократов и высокопоставленных чиновников колониальной администрации. Первые скачки там провели в 1846 году. А 38 лет спустя открылся Гонконгский жокей-клуб, и вскоре он стал главным светским клубом колонии. Поговаривали даже, что Гонконгом управляют Жокей-клуб, Гонконгская и Шанхайская банковская корпорация и губернатор – именно в таком порядке, отмечает историк Ян Моррис. Первого китайца в члены клуба приняли только в 1926 году. Конюшни для скаковых лошадей располагались на холме за ипподромом и на улицах, где жили китайцы. В сезон скачек, по субботам, когда конюхи вели лошадей к ипподрому, на улицах оставался навоз. После скачек китайцы, жившие в других районах, отправлялись домой на трамваях с конечной остановки в Хэппи-Вэлли, а англичане уезжали на машинах с водителями.
Дедушка состоял в Жокей-клубе, и однажды он привел отца и Сэма на скачки. Когда лошади проносились мимо, толпа зрителей на трибунах наклонялась вперед, и мальчики напряженно всматривались, пытаясь разглядеть, что происходит на скаковом кругу.
Британцы сидели в первых рядах, ближе к ограждению. Мужчины были одеты в белые костюмы, женщины – в белые платья и шляпы. Рядом с ними сидели китайские горничные в белых блузах и черных шароварах, с волосами, заплетенными в косы. Горничные носили сумки и зонтики англичанок. Мальчики и раньше видели британских и европейских жителей города, но не обращали на них особого внимания.
Колониальная администрация находилась в Сентрале. Здесь же располагалось здание Верховного суда с неоклассическими арками и колоннами, кроме того, на Голливуд-роуд стояло внушительное полицейское управление с инициалами короля Георга V над входом и огромная тюрьма «Виктория» с мощными каменными стенами. Они служили символами закона и порядка, устрашавшими китайских жителей Гонконга не меньше, чем рассказы о наказаниях, назначаемых людьми в мундирах, – о месяцах каторжных работ и ударах розгами за мелкие кражи. Центром торговли был «Джардин-хаус». Здесь располагалась штаб-квартира двух шотландских предпринимателей, Уильяма Джардина и Джеймса Мэтисона, первоначально открывших свое дело в городе Гуанчжоу на материке. Среди прочего они торговали и опиумом и потому попали под пристальное наблюдение китайских чиновников. В результате во время Первой опиумной войны, начавшейся в 1839 году, эти два человека побудили британское правительство отнять Гонконг у Китая, дабы создать там «тихую гавань» для иностранных коммерсантов.
Столетие спустя торговля по-прежнему была тесно связана с военной мощью. Британские солдаты жили в казармах в Сентрале. Каждое воскресенье они посещали службу в соборе Святого Иоанна, главном англиканском храме Гонконга. А над всем этим, на холмах Мид-левелс, возвышался Дом правительства, построенный в стиле колониальный ренессанс в середине XIX века и служивший резиденцией губернатора. В месяцы, предшествовавшие японскому вторжению, его обитателем был сэр Марк Эйтчисон Янг, вступивший в должность 10 сентября 1941 года. До этого он успел послужить в колониях Цейлон, Сьерра-Леоне, Палестина, Барбадос, Тринидад и Тобаго и Танганьика. Правительство в Лондоне поручило этому опытному чиновнику – выпускнику Итона и Королевского колледжа в Кембридже, ветерану Первой мировой войны – оборону Гонконга в случае вторжения японцев.
Большинство колонистов жили, как и Янг, на холмах. Для китайцев наиболее заметными британцами были полицейские – идущие по улице или стоящие навытяжку, в белых рубашках и шортах летом и в песочно-коричневых мундирах зимой. Но еще более ярко обозначали колониальное присутствие сикхи, прибывавшие на кораблях из Британской Индии, чтобы служить в охране. Эти мужчины с густыми бородами, в разноцветных тюрбанах и белоснежной форме поражали отца и Сэма. Они стояли у входов в банки, правительственные учреждения и клубы с винтовками или дробовиками за плечами. Владельцы некоторых китайских магазинов тоже нанимали их в качестве охранников, и иногда, когда отец проходил мимо, какой-нибудь сикх говорил ему «привет» и пару-тройку других слов на кантонском диалекте.
С остальной империей Гонконг связывало судоходство, но после 1925 года, когда в Кайтаке с его травяным аэродромом состоялся первый полет, все большее значение начали приобретать самолеты. В 1936 году авиакомпания «Имперские авиалинии» открыла авиаперевозки между Гонконгом и Лондоном через остров Пинанг, расположенный у западного побережья Малайского полуострова, который также был британским владением. Коммерческое воздушное сообщение связало Гонконг с другими частями империи.
В 1938 году, через год после вторжения японцев в материковый Китай, британское правительство озаботилось мерами борьбы с надвигающимся кризисом. Министерство по делам колоний распорядилось создать во всех британских колониальных владениях запасы продовольствия и товаров первой необходимости. Тем временем в Гонконге продуктов уже не хватало, поскольку с материка прибывали сотни тысяч беженцев. Администрация построила для них лагеря и кухни. Летом 1940 года японцы прекратили все поставки с материка, и угроза вторжения стала очевидна. Британская администрация распорядилась о строительстве туннелей, в которых могли бы укрыться десятки тысяч человек.
Еще до начала вторжения по колонии распространились слухи о зверствах, чинимых японцами в Китае. Беженцы рассказывали о том, что видели своими глазами: как японские солдаты пытали китайских граждан, как выстраивали вдоль стены и расстреливали. Рассказы о войне распространялись и другими способами. Среди жителей Гонконга стали популярны песни, которые уже много лет пелись в Китае: в одних речь шла о конкретных сражениях, в других восхвалялись герои войны или прославлялась стойкость китайского народа. Отец в раннем детстве слышал некоторые из этих песен, но был слишком мал, чтобы понять слова. Сэм же, напротив, постоянно пел их в школе.
Самой печальной из них он считал песню «На реке Сунгари». В ней рассказывалось об уроженце Маньчжурии, которому пришлось оставить престарелых родителей и бежать на юг после вторжения японских войск в сентябре 1931 года.
18 сентября, 18 сентября, после этого страшного дня
Я покинул свой город, я отказался от всего, что было
мне дорого.
Бреду, бреду, целый день бреду вдоль русла реки.
Бреду.
В каком месяце какого года я вернусь на свою
прекрасную родину?
В каком месяце какого года я вновь обрету все, что
мне дорого?
Родители! Мои родители! Когда мы сможем снова
быть вместе?
Вскоре отец тоже выучил несколько песен. Однажды ночью в 1940 году, за год до вторжения японцев в Гонконг, когда в Китае уже шли бои, он услышал внизу на улице шум. Выбежав на балкон, он посмотрел на уличный рынок, который закрылся еще вечером. По улице маршировали человек тридцать – словно отрабатывали строевые приемы. Внезапно они запели песню «Защитим Китай» с ее пламенным призывом «Защитим нашу пятитысячелетнюю цивилизацию! Давайте соберемся вместе! Пойдем и убьем врага!».
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Notes
1
Имеется в виду путунхуа – признанный общенациональным нормативный (стандартный) китайский язык, в основу которого легла пекинская вариация северного диалекта китайского языка. – Здесь и далее прим. науч. ред., если не указано иное.
2
Имена и названия, записанные в книге на пиньине, на русский язык переведены в соответствии с транскрипционной системой Палладия, общепринятой системой транскрипции имен собственных с путунхуа на русский язык. Однако, как и в оригинале, в ряде случаев использованы традиционно устоявшиеся варианты записи китайских имен и топонимов на русском языке (например, Чан Кайши).
Имена и названия, приводимые автором в кантонской транскрипции, переведены на русский язык согласно проекту кантонско-русской практической транскрипции Института языкознания РАН, разработанной Юрием Коряковым и Дмитрием Шакурой.
В случаях если имена и фамилии китайского происхождения принадлежат родившимся или проживающим вне КНР, их перевод дан в соответствии с правилами транслитерации с английского языка. Так, фамилия автора и его семьи транслитерируется с английского как Вонг, по правилам же кантонско-русской транскрипции должно быть «Вон».
3
Под националистами подразумевается партия Гоминьдан, которая полностью контролировала правительство Китайской Республики с 1928 по 1949 год.
4
Согласно официально принятой классификации, в КНР проживает 56 этнических групп или национальностей, среди которых хань, или ханьцы, – самая многочисленная. В русском языке существует некоторая путаница, связанная с тем, что слова «китайцы» и «китайский народ» используются как для обозначения всех граждан КНР, среди которых есть множество этнических меньшинств, так и для обозначения самой крупной этнической группы (хань).