Циани II. Проклятое убежище

— Идиот Двинн решил при всех отчитать Блэквуда, — продолжала она, почти захлёбываясь словами. — А ты… ты даже не проводил Софию!

Эдвард медленно повернул голову. Посмотрел на сестру так, словно видел её впервые. За её плечом осторожно выглядывал Гарри Стоунфилд.

— Мальчик мой… — начал он мягко, с тем самым тоном, которым говорят с больными. — Никогда не думал, что соглашусь с Мирой, но тебе действительно нужно выйти из дома. Люди волнуются. Им нужно видеть тебя.

Эдвард встал. Движения были точными, почти механическими. Он подошёл к двери, взял Миру за плечо — аккуратно, но жёстко — и отодвинул в сторону. Не грубо. Без злости. Просто как препятствие. А затем он закрыл дверь.

С той стороны раздался сдавленный рык.

— Р-р-р! — взвыла Мира. — Мы тоже горюем, Эдвард!

Послышался быстрый, сердитый топот — она побежала вниз по лестнице.

— Каин Фери — прекрасная партия… — донёсся голос отца, уже удаляясь, он как бы размышлял вслух. — Уважаемый дом, стабильность…

Эдвард не слушал. Он вернулся к кровати и лёг. Снова лежал. Как делал это весь день. И предыдущий. И тот, что был до него. Эдвард выяснил, что потолок над ним был белым, без трещин, без украшений. Он смотрел на него и думал, что если долго не моргать, линии начинают плыть. На столе у изголовья стоял флакон. Небольшой, изящный, стекло оплетено тонкой золотой проволокой. Рядом лежала раскрытая записка.

«Это поможет унять боль. Саэль».

Эдвард взял флакон, открыл и понюхал. Он почти усмехнулся: женское лекарство. Он хорошо знал этот запах. Эдвард поставил флакон обратно.

— Что на этот раз ты плетёшь? — сказал он тихо, в пустую комнату, — И зачем я тебе нужен?

Эдвард снова лёг и закрыл глаза. Как немой упрёк всплыл образ Анны. Рыжие волосы, прямой взгляд. Неловкая и странная, но такая манящая девушка. Непосредственная до бестактности. Он отгонял её лицо — резко, почти с яростью, — но оно возвращалось снова и снова.

Только сейчас, когда он вернулся. Только сейчас, когда всё кончилось. Когда он проиграл. Когда он не справился. Что-то внутри него наконец сдалось — словно плотина, державшая воду годами, дала трещину. И сквозь неё хлынуло всё сразу: тяжесть пустых комнат, бессмысленные титулы, лица людей, которые всегда чего-то от него ждали. Впервые за долгое время одиночество перестало быть фоном — оно навалилось всей массой, придавило грудь, лишило воздуха.

Он был виноват. Перед семьёй — потому что оставил их без защиты, без решений, без сына, который умел быть сильным за всех. Перед Софией — потому что ушёл, выбрал долг и вернулся слишком поздно. Перед страной — потому что не оправдал ожиданий, не удержал систему, не доиграл свою роль до конца. Анна теперь заточена у этого Блэквуда и кто знает, как он воспользуется её силой. Как он поступит с ней самой… Сердце пропустило удар.

Но самое главное, что выжигало сердце: Эдвард больше не хотел этой жизни. Не хотел быть героем. Не хотел быть символом. Не хотел просыпаться в доме, где каждая стена лучше него знала, кем он должен быть. Но вместо того, чтобы вскочить и действовать, Эдварда замер в ужасе.

Как бы он ни отгонял мысли, они упрямо возвращались — к северным улицам. К грязному снегу под ногами. К чужому городу, где он был никем. Жалким и даже потерянным. Настоящим.

Эдвард медленно сел, дотянулся до шкатулки, стоявшей в тени. Пальцы легли на крышку. Он знал, что внутри — магический портрет. Знал, чьё лицо вспыхнет светом, стоит лишь открыть. Он не решился. Шкатулка осталась закрытой.

Вдруг Стоунфилд резко дёрнулся, будто его дёрнули за нитку. Мысль была простой и оттого беспощадной: Мира права. Он даже не попрощался с той, которую убил.

Мужчина вскочил и начал одеваться — неловко, поспешно, путая пуговицы. Пальцы дрожали. Одевшись, он прислушался. Дом дышал ровно, тяжело, по-ночному. Ни шагов, ни голосов. Тогда он вышел в коридор и двинулся дальше — тихо, прижимаясь к стенам, как вор в собственном доме.

В конюшнях пахло сеном, кожей и лошадьми. Эдвард остановился у стойла, провёл ладонью по шее рыжего скакуна — крупного, сильного, с внимательными глазами.

— Ну что, — сказал он негромко, — доволен условиями?

Это был тот самый конь, которого он сам прислал с Севера. Эдвард выбрал его, оседлал и вскоре уже ехал по пустым ночным улицам. Фонари горели редко, давая желтые блики среди красного света кристаллов. Копыта громко стучали по камню мощенных мостовых, будто объявляли о национальном герое всему миру.

Путь был понятен: Эдвард двигался к городскому кладбищу, в фамильный склеп Фери. Прошло больше суток после похорон. Значит, традиционное дежурство окончено. Никто не должен был больше сидеть у гроба незамужней девы. Не хотелось бы встретить священников, родственников или зевак, которым всегда было дело до чужой смерти.

Мужчина спешился на возвышенности посреди кладбища, оставил коня в лунной тени и пошёл дальше пешком. Камни под ногами были с тонким слоем наледи. Надгробия темнели в ночи черными силуэтами. Склеп Фери Эдвард узнал сразу — массивный, с гербом над входом, ещё свежие цветы у подножия. Мужчина прошёл под каменными сводами и остановился так резко, будто наткнулся на стену.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Люци Гёхта — хребет, что отделяет северную часть империи. В буквальном переводе «Колыбель света». Больше о нём в интерлюдии «Запретное чтиво»

2

Люци — древняя богиня света. Символизирует доброту и наивность. Оказалась заперта в хребте Люци Гёхте. Больше о ней в интерлюдии «Запретное чтиво».

3

Охота на ташей — печальный эпизод из древней истории Империи. Местный народец — Глары — пытался истребить этих животных, но в результате погиб сам. Когда таши пугаются, они создают молнию, поджигая пространство вокруг себя. Больше о ташах в интерлюдии «Запретное чтиво»

4

Рари — древний бог сожалений, что вечно топчется на месте.