«2117». Хантавирус. Сигнатура.

— В каком смысле другие?

— Он кашлял. Не кровь, не выделения — просто сухой кашель. И задыхался. Как будто лёгкие отказывали.

Кира почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло. Британец. Тот самый, из санитарного рейса. Который шептал на суахили. Которого везли в Берлин. Который умер от тромба.

— Когда он умер?

— 3 мая. В лазарете лайнера. Мы не успели его эвакуировать.

Три смерти. Три даты. 11 апреля, 15 апреля, 3 мая. И между 15 апреля и 3 мая — почти три недели тишины. Будто вирус затаился. Будто кто-то ждал.

— Вы направили образцы в Дакар. Что показали анализы?

— Хантавирус. Штамм Hantaan. Подтверждено методом ПЦР.

— У всех троих?

— Только у британца. Остальные — клинически. Лабораторно подтверждён только один.

Кира записала. Это совпадало с тем, что она уже знала. Но теперь картина становилась объёмнее. Лайнер, на котором три смерти, только один лабораторный диагноз, симптомы разные, а причина одна — хантавирус, которого не может быть в отсутствие грызунов.

— Вы нашли грызунов на борту? — спросила она.

Родригес покачал головой.

— Ни одного. Команда проверила каждый угол, каждый трюм, каждую кухню. Нет ни крыс, ни мышей, ни следов. Команда удивлена. Капитан говорит, такого не было за десять лет работы.

— Значит, не грызуны.

— Значит, не грызуны, — эхом повторил Родригес.

Наступила тишина. Кондиционер грохотал, где-то за стеной зазвонил телефон, и Кира услышала, как секретарша говорит на креольском — быстро, взволнованно. Она не понимала слов, но интонация была тревожной.

Родригес посмотрел на дверь. Потом перевёл взгляд на Киру. Его глаза — усталые, красные, с сосудиками на белках — вдруг стали серьёзными. Не служебными. А почти испуганными.

— Мисс Соболева, — сказал он тихо. — То, что я сейчас скажу, может стоить мне работы. Или жизни. Я не знаю, кому вы доверяете, но будьте осторожны.

Он открыл ящик стола — не тот, где лежала синяя папка, а другой, с ключом. Достал бумажную папку — старую, потрёпанную, без подписи. Положил её на стол между ними.

— Это оригинальный манифест пассажиров лайнера Hondius. Тот, который мы получили за день до отплытия. Там 147 имён.

Кира нахмурилась.

— Но в сводках ВОЗ — 149 человек на борту.

— Правильно. Потому что в электронную версию, которую я отправил в Женеву, добавили два имени. Двух умерших. Мёртвых людей, которые никогда не поднимались на борт.

Папка лежала между ними. Кира не трогала её.

— Вы говорите, что два из трёх погибших не были пассажирами?

— Да. Их имена появились в манифесте уже после того, как они умерли.

— Зачем?

Родригес пожал плечами. Он смотрел на папку так, будто она была заряжена взрывчаткой.

— Я не know. Может быть, чтобы скрыть настоящую причину смерти. Может быть, чтобы списать вину на лайнер. Может быть, чтобы... — он замолчал, подбирая слова. — Чтобы создать статистику. Чтобы доказательство того, чего не было, стало доказательством того, что было.

Кира взяла папку. Открыла.

Внутри — стопка бумаг, скреплённых скрепками. Списки имён, даты рождения, гражданства, номера паспортов. Два имени были обведены красной ручкой. Она запомнила их: Карл Йенсен, 64 года, Германия. И Марта Йенсен, 61 год, США.

— Они муж и жена? — спросила Кира.

— Да. Первый и второй умершие. 11 и 15 апреля. Их имён не было в оригинале.

— А третьего?

— Третьего — британца — добавили в манифест за два дня до его смерти. Он был в оригинале. Я проверил.

Кира пролистала бумаги. Всё выглядело официально — печати, подписи, штампы. Но она знала, что это такое. Это была фабрикация. Кто-то легализовал двух мёртвых людей, которых не было на борту, чтобы объяснить их смерть.

Но зачем? Зачем кому-то нужны два трупа, которые не плыли на лайнере?

— У вас есть копия этого манифеста? — спросила Кира.

— Нет. Это единственный экземпляр. Я спрятал его, когда понял, что электронную версию изменили.

— Почему вы мне это отдаёте?

Родригес посмотрел ей в глаза. В его взгляде была усталость человека, который слишком долго носил чужую тайну.

— Потому что я старый. Потому что у меня внуки. Потому что я хочу смотреть им в глаза, когда умру. И потому что вы — первая за три года, кто задал правильные вопросы.

— Какие вопросы?

— Не о грызунах. Не о карантине. О том, почему умершие люди не плыли на этом корабле.

Кира закрыла папку и убрала её в дипломат.

— Я сохраню это в безопасности.

— Берегите себя, мисс Соболева. Они уже know, что вы здесь. Они уже know, что вы спросили. И они не любят тех, кто задаёт правильные вопросы.

Она встала. Родригес тоже поднялся — с трудом, держась за край стола.

— Кто «они»? — спросила Кира.

— Я не знаю их названия. Но их люди есть везде. В порту, в правительстве, в ВОЗ. Они не носят масок. Они выглядят как обычные чиновники. Но когда они звонят — ты не можешь сказать «нет».

Она поблагодарила его и вышла из кабинета. Секретарша за столом уже не печатала. Она смотрела на Киру. Без враждебности. Без любопытства. Просто — смотрела.

Кира вышла на улицу.

Солнце уже взошло, но небо было серым от пыли и морской соли. Порт жил своей жизнью — грузчики тащили ящики, рыбаки чинили сети, чиновники курили у входа. Никто не смотрел на лайнер, который стоял на рейде в полукилометре от берега. Белоснежный, двенадцать палуб, иллюминаторы тёмные. Как призрак.

Кира достала телефон, чтобы позвонить Сэму. Но передумала. Слишком много чужих глаз. Она убрала телефон, села в такси и поехала в гостиницу — маленький отель на окраине города, где останавливаются только командировочные.

Она не спала. Весь день разбирала бумаги, фотографировала каждую страницу манифеста, отправляла зашифрованные файлы на три разных облачных хранилища. Потом перепроверила имена обведённых красным. Карл Йенсен, 64 года. Марта Йенсен, 61 год. Муж и жена. Германия и США.

Она загуглила их. Ничего. Никакой информации. Как будто их никогда не существовало.

В 9 вечера она поужинала в гостиничном ресторане — рис с рыбой и местное пиво. За соседним столиком двое мужчин в лёгких костюмах говорили по-английски с акцентом, который она не могла определить. Они не смотрели на неё. Но она чувствовала их взгляды.

Она легла в 11. Поставила будильник на 6 утра — хотела успеть в порт до того, как начнётся официальная волокита.

В 5:47 утра зазвонил телефон. Не будильник.

Она подняла трубку. Это был Сэм.

— Кира. Включи новости.

— Что случилось?

— Тот врач. Родригес. Он мёртв.

Кира села на кровати.

— Как?

— Официально — сердечный приступ. Неофициально — его нашли утром в кабинете. Лицом в стол. Рука на папке. Той самой, которую он тебе дал. Но папка была пуста.

Она почувствовала, как холод пробежал по спине.

— Пуста?

— Пуста. Кто-то забрал документы. Или их там никогда не было. Или... Кира, его убили. Не сердце. И ты знаешь это так же хорошо, как я.

Она посмотрела на дипломат в углу комнаты. Папка была там. Фотокопии — на облаке. Но бумажный оригинал, тот самый, который дал ей Родригес, — лежал у неё в номере.

А в кабинете портового врача нашли пустую папку.

Кто-то знал. Кто-то пришёл за уликами.

Но Родригес успел отдать их ей.

И заплатил за это жизнью.

— Кира, — голос Сэма был тихим и жёстким. — Уезжай оттуда. Сейчас же. Пока они не поняли, что у тебя есть оригинал.

— Я не могу. Я ещё не была на лайнере.

— Ты не попадёшь на лайнер. Они не пустят. И теперь, когда Родригес мёртв, у тебя нет защиты. Ты — следующая.

Она встала, подошла к окну. На улице, у входа в отель, стоял чёрный внедорожник с дипломатическими номерами.

Тот же самый, что в Женеве. Или другой. Не важно. Они были здесь.

— Слишком поздно, Сэм, — сказала Кира. — Они уже здесь.

Она сбросила вызов.

Положила дипломат в рюкзак. Сунула туда паспорт, спутниковый телефон, запасную банковскую карту.

И вышла через чёрный ход.

За завтраком никто не смотрел на неё. Внедорожник у входа исчез. Двое мужчин из ресторана сидели в лобби с газетами.

Она взяла такси до порта, но ворота были закрыты. Охранник, молодой парень с автоматом, покачал головой: «Без пропуска нельзя. Распоряжение министерства».

Кира предъявила удостоверение ВОЗ. Он пожал плечами.

«Не важно. Даже президент не пройдёт без пропуска».

Она вернулась в отель. Позвонила в Женеву. Клюге не взял трубку. Его помощник — тот самый молодой человек в сером костюме — ответил на пятый гудок.

— Мисс Соболева. Я слышал о Родригесе. Сочувствую.

— Мне нужен пропуск на борт. Сделайте что-нибудь.

— Я не могу. Доктор Клюге сказал, что вы должны вернуться. Ваша миссия закончена. Вы подготовите отчёт на основе доступных данных.

— Каких данных? Единственный человек, который говорил правду, мёртв. А доступные данные — это ложь.

Помощник помолчал.

— Берегите себя, мисс Соболева. Иногда правда не стоит того, чтобы за неё умирать.

Он повесил трубку.

Кира сидела на кровати, сжимая телефон. За окном — чёрный внедорожник вернулся. Теперь он стоял прямо напротив отеля.

Она открыла дипломат. Достала папку. Перелистнула страницы.

Карл Йенсен. Марта Йенсен. Два имени. Два трупа. Два человека, которые никогда не были на Hondius, но умерли так же, как те, кто был.

И третий — британец, который был. И который шептал о том, кто чихнул в буфете.

Кира закрыла папку.

Родригес умер за эту папку. Теперь она принадлежала не ВОЗ. Не полиции. Не правительству Кабо-Верде.

Она принадлежала Кире. И она не отдаст её никому.

Она взяла рюкзак, проверила, что спутниковый телефон заряжен, и вышла из номера.

Чёрный внедорожник всё ещё ждал.

Она прошла мимо него, не ускоряя шаг. Внедорожник не тронулся.

Кира свернула за угол, нырнула в переулок, вышла к набережной. Села в маршрутку, которая шла в аэропорт.

Через три часа она будет в Дакаре. Через шесть — на связи с Сэмом и Хадижей. Через сутки — в Лиссабоне, где они планировали встретиться.

А Родригес останется здесь. В земле, которая не спросит, почему он умер.

Кира закрыла глаза и пообещала себе: она найдёт тех, кто это сделал.

Даже если это будет стоить ей жизни.