Свет

Ксения Матвеева

Свет

Он никогда не видел этот мир. Родился слепым. Его миром были звуки, прикосновения, вибрации. Иного не дано, иного и не надо. Колокольня стала его вселенной ещё до того, как он узнал, что у других есть свет. Тридцать лет он поднимался по деревянным ступеням, тридцать лет его руки ощупывали каждую неровность, каждую шероховатость стен, каждый выступ. Он помнил каждый узел, ведь он сам завязывал их множество раз, и они будто бы хранили слепок его ладони. Он знал, где верёвка перетёрлась, распушилась и стала мягкой, где, наоборот, задубела от сырости, а где из неё торчали жёсткие волокна. Он знал каждую ступеньку, ведущую на колокольню, ведь все они скрипели по-разному: одни — еле заметно, будто предупреждая, другие — с низким недовольным ворчанием, третьи — высоко, но нехотя, будто с ленцой, четвёртые — звонко и весело.

Он никогда не видел колоколов, но знал каждого из них по тому, как отзывалась медь, когда перед праздником он протирал их влажной тряпицей. Большой гудел сквозь ткань тяжело и важно. Малые отзывались в руку щекочущим дребезжанием. Большой Бронзовый звонил по большим праздникам. Его голос рождался где-то в глубине, поднимался медленно и тяжело, и когда наконец вырывался наружу, казалось, что сама земля отвечает из глубины. Чугунный звал на раннюю службу. Его звук был прозрачный, как утренний воздух. Казалось, этот звук летит далеко-далеко, доходит, вероятно, до самой реки и растворяется там в ледяной свежести. Малые колокола — Мальчишки — те звонили легко и задорно. Их весёлые голоса разносились над городом, и дети начинали бегать быстрее, а старики улыбались, сами не зная чему.

Звонарь жил в этом мире звуков как рыба в воде. Он не мог видеть лиц прихожан, но всегда узнавал, кто пришёл. Вот тяжёлая поступь кузнеца, а вот лёгкая — девушки с рынка, а эта шаркающая — старухи, которая каждое воскресенье оставляет для него на ступеньке пирожок с капустой. Времена года для него тоже звучали по-разному. Зимой звук колоколов был короткий, бился о стены и замерзал в воздухе. Весной плыл далеко, растекаясь волнами над городом. Летом быстро уходил в самую высь, растворялся в зное. А осенью падал вместе с листьями тяжёлый, влажный, чуть печальный.