Тайное желание

Маркус сидел напротив Софии. Они почти не разговаривали — но несколько раз их взгляды встречались поверх тарелок и разговоров, и каждый раз Маркус чувствовал что-то, что не мог назвать. Не влечение — точнее, не только оно. Ощущение, что этот человек знает что-то о нём, чего он сам ещё не знает.

После ужина они вышли на улицу. Воздух остыл. Над дворцом Пена, который светился вдали на холме как ненастоящий, висела луна — почти полная, с одним затемнённым краем, как монета, которую долго носили в кармане.

— Послезавтра — кромлех, — сказал Жоау. — Выходим в девять вечера. Дойдём к полуночи.

Никто не спросил, зачем к полуночи. Все знали.

Маркус остался на улице, когда остальные разошлись по гостиницам. Он стоял и смотрел на дворец — на его невозможную розово-жёлтую громаду, торчащую из тёмного леса, — и думал о том, что любое строительство есть форма ностальгии. Мы строим то, чего нет, потому что то, что есть, нас не удовлетворяет. Мы воспроизводим прошлое, которого никогда не было. Мы создаём декорации для воспоминаний, которые не случались.

Под холмом, в темноте за дворцами, стояли камни. Без декораций. Без ностальгии. Просто стояли — там, где их поставили люди, у которых не было слов для того, что они делали, но было знание, которого не хватает нам.

Маркус достал из кармана скомканный рисунок — тот, который сделал в автобусе и не смог выбросить. Расправил, посмотрел при свете фонаря. Здание, которое невозможно построить. Фундамент выше крыши. Лестницы в никуда.

Потом он понял, что это не здание.

Это карта. Карта чего-то, что уже существует.

* * *

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СБОРКА

Глава 3. Накануне

День перед ритуалом начался с тумана.

Не метафорического — буквального: плотного атлантического тумана, который пришёл с запада ночью и к утру укутал холмы так, что дворец Пена исчез полностью, и только его подсвеченный силуэт угадывался в молочной белизне как воспоминание о чём-то, что, возможно, никогда не существовало. Улицы Синтры были пусты. Туристы ещё спали или уехали — был вторник, будний день, конец марта, и обычная Синтра в это время года принадлежала себе.

Маркус вышел из гостиницы в половине восьмого. Он не спал с четырёх — лежал и думал о рисунке, который так и не смог выбросить, о карте, которая не была картой, пока не стала ею. В кармане куртки лежал блокнот. Он шёл без цели, просто шёл, и туман делал это правильным — в тумане направление теряет смысл, остаётся только движение.

У фонтана на центральной площади он обнаружил Диогу.

Тот сидел на каменном бортике, без наушников, с закрытыми глазами. В руках — маленький диктофон, включённый. Маркус остановился в нескольких шагах, не желая мешать. Диогу открыл глаза — не потому что услышал шаги, а как будто почувствовал присутствие иначе.

— Туман звучит, — сказал он без предисловий. — Каждая капля — это отдельная частота. Вместе — это хор. Но хор без дирижёра, и поэтому он случайный. А случайное — это не то же самое, что бессмысленное.

— Ты давно здесь? — спросил Маркус.

— С пяти. Здесь лучше слышно, чем в номере.

Они посидели рядом молча. Туман двигался — медленно, как мысль, которая ещё не стала словом. Потом Диогу сказал:

— Ты заметил, что Педру никогда не смотрит на капища? Он снимает всех нас. Только нас.

Маркус подумал. Это была правда, которую он видел, но не осознал.

— Может, его интересуют люди, а не камни.

— Может. — Диогу выключил диктофон. — Или камни его не интересуют, потому что он уже знает, что там.

§

Жоау назначил последнюю экскурсию на полдень. Третий объект — самый отдалённый, самый труднодоступный — находился на северном склоне Serra de Sintra, куда вела не тропа, а направление: туда, где деревья расступались не потому что их вырубили, а потому что они сами решили расступиться.

Туман к полудню не рассеялся — только поднялся выше, лёг на кроны, и под ним образовался странный световой эффект: рассеянный, без теней, почти без источника. Каждый предмет отбрасывал не тень, а своё отсутствие.

Кромлех — не тот, к которому они шли ночью, другой, меньший, безымянный — открылся внезапно, как открываются вещи, которые не прятались, а просто ждали, когда на них обратят внимание. Девять камней, стоящих кругом диаметром около восьми метров. Некоторые накренились, некоторые упали и лежали так, как упали — никто их не поднимал. В центре круга — ничего. Просто земля, примятая и тёмная, как будто что-то тяжёлое стояло здесь долго и ушло недавно.

Гонсалу сразу достал магнитометр. Прибор повёл себя странно: показания скакали в диапазоне, который он не видел на предыдущих объектах. Он прошёл круг трижды, методично, и каждый раз данные были другими.

— Это невозможно, — сказал он негромко. — Гранит не меняет магнитных характеристик. Он стабилен.

— Ты уверен, что измеряешь гранит? — спросила Катарина.

Гонсалу посмотрел на неё. Потом на прибор. Потом снова на неё.

— Нет, — сказал он. — Я измеряю поле. Поле — это не камень.

Катарина вошла в круг первой. Она делала это осознанно — Маркус видел, как она секунду стояла у черты, которую нельзя было увидеть, но можно было почувствовать, и потом переступила. Внутри она остановилась, закрыла глаза, положила руки вдоль тела. Потом сказала, не открывая глаз:

— Здесь что-то давит на грудную клетку. Не тяжесть — давление. Изнутри.

— Это инфразвук, — сказал Диогу. — Низкочастотные волны создают физиологический эффект. Давление в грудной клетке, тревогу, иногда — ощущение присутствия. Это задокументировано.

— Я знаю, что это задокументировано, — ответила Катарина, не открывая глаз. — Я хирург. Я знаю, что такое физиологический эффект. Это не он.

Тишина, которая последовала, была другого качества, чем тишина до этой фразы.

Постепенно, по одному, все вошли в круг. Кроме Педру — он остался снаружи с телефоном и снимал. И кроме Рикарду, который стоял на границе и записывал, но потом, не заметив сам, обнаружил, что уже внутри.

Маркус встал в центре. Земля под ногами была мягкой, как будто под ней был слой чего-то живого. Он смотрел на камни — девять камней, некоторые его роста, некоторые ниже — и думал о том, что круг — это единственная геометрическая фигура, у которой нет начала и нет конца. Не потому что она бесконечна — она очень конечна, у неё есть чёткая граница. Просто внутри этой границы нет иерархии точек. Все точки равноудалены от центра. Все точки равнозначны.

Он подумал: двенадцать человек. Девять камней. Числа не совпадают. Потом подумал: зачем они должны совпадать.

Инес наклонилась и взяла горсть земли из центра круга. Просто взяла — не объясняя, никому не показывая. Сжала в кулаке. Маркус заметил это, но ничего не сказал.

Ана не фотографировала. Она стояла с опущенной камерой и смотрела — просто смотрела, без видоискателя, без рамки. Потом сказала тихо, как будто продолжала мысль вслух:

— Здесь кто-то умер. Не давно — вообще. Здесь умирание — это функция места, а не событие.

— Все священные места построены вокруг смерти, — сказал Тиагу. — Это не метафора. Смерть — это единственное, что объединяет всех людей независимо от языка, культуры, времени. Капища строили там, где это единство можно было почувствовать.

— Почувствовать или использовать? — спросила Луиза.

Это был первый раз, когда она задала вопрос, а не повторила чужой.

Никто не ответил. Туман шевельнулся — или им показалось.

§

Они вернулись в гостиницу в три. До выхода к кромлеху оставалось шесть часов.

Это время каждый провёл по-своему, и то, как они его провели, сказало о них больше, чем три дня экскурсий.

Маркус сидел в номере и перерисовывал карту. Он уже не пытался понять, что она изображает — он просто позволял руке двигаться. Страница за страницей, один и тот же план, каждый раз чуть иначе. К пятому варианту он понял, что рисует одно и то же здание с разных сторон. К десятому — что это не здание и не карта, а что-то вроде нотной записи для архитектуры, которой не существует.

Марта спала. Глубоко, без сновидений — она умела это, профессиональный навык людей, которые работают с конечностью: спать там, где можно, столько, сколько можно, потому что неизвестно, когда следующий раз.

Диогу записывал. Он разложил на кровати ноутбук, наушники, внешний диск и работал — не с синтрийскими записями, а со старыми, которые привёз с собой. Искал что-то. Несколько раз останавливался, перематывал, слушал один и тот же фрагмент снова. Потом закрыл глаза и долго сидел неподвижно.

Инес приняла душ, оделась, достала тест из кармана куртки, положила на край раковины. Смотрела на него пять минут. Убрала обратно.

Ана проявляла — не в лаборатории, у неё не было оборудования, она просто держала уже готовые контактные отпечатки предыдущих плёнок и смотрела на них в разном свете. Фотография камня с первого капища. Линии в дольмене. Туман утром у фонтана, который она сняла случайно, нажав затвор, когда думала, что опускает камеру. На этой последней фотографии был кто-то — силуэт в тумане, у фонтана. Не Маркус, не Диогу. Кто-то, кого она не помнила.

Тиагу писал. Не молитву — письмо. Кому, он не решил, но писал: о грехе, который не совершал, о прощении, которое не мог принять, потому что не принял его тот, кто был должен. О том, что завтра — или уже сегодня ночью — он скажет это вслух. Первый раз в жизни — вслух, не богу, не исповеднику, а двенадцати незнакомцам у костра. И почему-то именно это казалось правильным.

Педру вышел из гостиницы сразу после возвращения и не появлялся до ужина. Никто не знал, где он был. Когда его спросили — мягко, вскользь, — он ответил: «Гулял». Это был исчерпывающий ответ, и все приняли его как исчерпывающий, хотя никто в него не верил.

Луиза репетировала.

Она не могла не репетировать — это было глубже привычки, глубже профессии, это было структурой мышления. Перед любым важным событием она проигрывала его заранее: не как сценарий, а как пространство возможных реакций. Что она скажет у костра? Какое желание назовёт? Какую версию себя предъявит этим людям?

Проблема была в том, что ни одна версия не казалась настоящей. Не потому что она лгала — она никогда особенно не лгала, это было неинтересно. А потому что настоящей версии не было. Была только следующая роль, и следующая, и следующая — и где-то за ними, в точке, которую она никак не могла нащупать, должна была находиться та, которая не роль.

Рикарду перечитывал написанное за три дня. Хронология событий, детали, диалоги. Потом перечитал фразу, которую не помнил, как написал — «они уже здесь были, все, отдельно, до этого момента» — и рядом с ней увидел ещё одну, тоже обведённую, тоже не свою:

«Тринадцатый не придёт. Он уже здесь.»

Он не помнил, когда написал это. Он не помнил, как.

§

Ужин был коротким и странным.

Они сидели за тем же столом, что вчера, но говорили меньше. Не потому что нечего было сказать — потому что слова начали казаться неточным инструментом для того, что происходило. Как будто за три дня они выработали какой-то другой способ коммуникации, более экономный, и возвращаться к речи было неловко.

Катарина сказала, что то давление внутри груди — которое она почувствовала в кромлехе — не прошло. Оно изменилось: стало менее физическим и более похожим на предчувствие. Она говорила об этом профессиональным голосом, как на консилиуме, и именно эта профессиональность делала сказанное убедительным.

— Я не верю в предчувствия, — добавила она. — Я верю в данные. Это данные.

— Тело — это тоже данные, — сказал Гонсалу.

— Тело — это самые ненадёжные данные из всех существующих, — ответила Катарина. — Именно поэтому я к ним прислушиваюсь.

София за весь ужин не сказала ничего. Она ела, слушала, иногда смотрела на кого-нибудь с таким выражением, как будто слышала не слова, а что-то под словами. Маркус поймал её взгляд один раз и не смог понять, смотрит ли она на него или сквозь него — и разница между этими двумя вариантами казалась в тот момент важнее, чем обычно.

Перед тем как встать из-за стола, Жоау сказал — негромко, обращаясь ко всем сразу:

— Кромлех, к которому мы идём сегодня ночью, — он не в списках. Официально его не существует. Я нашёл его сам, три года назад, случайно. С тех пор я водил туда несколько групп. Разных людей. Исследователей, медиумов, просто любопытных.

— И что происходило? — спросил Рикарду.

Жоау помолчал.

— Разное. Но одно было всегда: никто не уходил оттуда таким же, каким пришёл. — Он встал. — Выходим в девять. Одевайтесь тепло. И — одно условие, которое я прошу соблюдать: что бы вы ни увидели, не уходите из круга в одиночку.

Он вышел. За столом на секунду стало тихо.

— Он нас пугает, — сказал Педру. Впервые за вечер — и голос у него был не испуганный, а почти скучающий, как у человека, который видит манипуляцию и считает её ниже своего уровня.

— Нет, — сказала Марта. — Он нас предупреждает. Это разные вещи.

§

В девять они собрались у выхода из гостиницы.

Двенадцать человек в тёмной одежде, с фонарями, с рюкзаками. Нормальная туристическая группа, отправляющаяся на ночную экскурсию. Если бы кто-нибудь посмотрел на них со стороны, он, скорее всего, не заметил бы ничего особенного.

Но никто не смотрел. Синтра спала. Туман вернулся — не такой плотный, как утром, полупрозрачный, живой. В нём светились фонари города, размытые и удвоенные, как будто у каждого источника света была тень, которая тоже светилась.

Жоау шёл впереди. За ним — остальные, без определённого порядка, кроме одного: Педру шёл последним. Всегда последним. Маркус заметил это на всех трёх экскурсиях. Педру никогда не шёл в середине, никогда рядом с кем-то конкретно. Всегда последним — так, чтобы видеть всех.

Тропа уходила вверх, в лес. Фонарики мигали между стволами. Где-то в темноте кричала ночная птица — один раз, потом тишина.

Маркус шёл и думал о рисунке. О карте, которая не была картой. О здании, которое невозможно построить. О том, что некоторые конструкции существуют не для того, чтобы в них жить, а для того, чтобы через них проходить.

Впереди, в темноте между деревьями, появился просвет.

Кромлех.

Они остановились на краю поляны и смотрели. Камни стояли в темноте — большие, плотные, без лишайника этого, в отличие от дневных объектов, гранит здесь был почти чёрным, как будто впитал всю темноту, которая накопилась вокруг него за тысячелетия.

В центре круга кто-то уже развёл костёр.

Маленький, аккуратный — не туристический, а точный, как будто размер и форма пламени имели значение. Оранжевый свет ложился на камни и делал их живыми.

— Кто это сделал? — спросила Ана.

Жоау улыбнулся — первый раз за вечер.

— Место само готовится, когда знает, что придут.

Никто не переспросил. Они вошли в круг.

И костёр встретил их — не теплом, не светом, а чем-то третьим, для чего у них пока не было слова, но которое каждый из двенадцати узнал немедленно, как узнают запах дома после долгого отсутствия: не радостью, не покоем, а простым и абсолютным ощущением: я здесь. Я наконец здесь.

* * *

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. КОСТЁР

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. КОСТЁР

Глава 4. Желания

Костёр горел так, как не должен гореть костёр.

Не в смысле нарушения законов физики — дрова были настоящими, пламя было настоящим, тепло было настоящим. Но в нём не было хаоса, который есть в любом огне: случайных выбросов, неравномерного мерцания, борьбы между разными частями пламени за воздух и топливо. Этот огонь горел ровно. Геометрически ровно, как будто у него был план, и он его придерживался.

Они расселись вокруг — не по кругу, это получилось само, без чьей-либо инициативы. Между ними и камнями кромлеха оставалось несколько метров. Камни стояли снаружи, костёр горел внутри, и двенадцать человек сидели между тем и другим: между древним и горящим.

Жоау остался стоять. Он был единственным, кто не сел.

— Правила, — сказал он. Не «напомню правила», просто «правила». — Каждый говорит одно желание. Не мечту, не цель. Желание — это то, что существует в вас раньше, чем вы его осознаёте. То, что вы не выбирали иметь, но имеете. Условия три. Первое: желание должно быть невысказанным. Не то, что вы рассказывали другим — то, что вы едва признаёте себе. Второе: оно должно быть адресовано прошлому, а не будущему. Мы не загадываем желания здесь — мы называем то, что уже есть. Третье: оно не должно быть социально приемлемым. Если вам не стыдно его произносить — это не оно.

Тишина.

— Я начну, — сказал Жоау. — Чтобы показать, что это возможно. Моё желание — исчезнуть для одного человека. Стать невидимым для того, кому я причинил боль, потому что мне не хватает смелости попросить прощения, а жить с его взглядом я не могу. Я хочу, чтобы он забыл, что я существую. — Пауза. — Вот. Это желание. Теперь — вы.

Молчание растянулось на несколько секунд. Костёр горел ровно.

— Я, — сказала Марта.

§

Марта говорила без подготовки, не глядя ни на кого — в огонь.

— Я хочу воскресить один момент. Не человека — момент. Мне тридцать восемь лет, и за эти годы у меня был один момент, в котором я была полностью живой — не в биологическом смысле, а в том смысле, когда всё, что ты есть, совпадает с тем, что происходит вокруг тебя. Этот момент длился, наверное, семь секунд. Потом его не стало. Я не могу его вспомнить точно — я помню только, что он был, и что больше такого не было. Я хочу вернуться туда. Не жить там — просто побыть. Семь секунд.

Костёр не изменился. Но что-то в воздухе изменилось — стало плотнее, как перед грозой.

— Я, — сказал Тиагу.

§

— Я хочу прощения за грех, которого не совершал.

Он говорил медленно, как будто каждое слово проходило проверку перед тем, как выйти.

— Восемнадцать лет назад один человек сказал мне, что я виновен в его несчастье. Это было неправдой. Я знал, что это неправда. Я до сих пор знаю. Но я нёс это как правду — потому что часть меня, которая не умеет не верить людям, приняла его слова как приговор. Я ушёл из священства. Я сменил три города. Я смешиваю коктейли и слушаю чужие истории, и иногда думаю, что делаю именно то, что делал за алтарём — просто теперь без Бога как посредника. Но вина осталась. Я хочу, чтобы кто-то — не тот человек, он не может, он умер — кто-то сказал мне: ты не виноват. И чтобы я услышал. По-настоящему услышал.

Никто не сказал этих слов. Но никто и не отвёл взгляда.

— Я, — сказала Инес.

§

— Я хочу ребёнка от отца, которого у меня не было.

Она сказала это просто, без интонации, как факт.

— Мой отец ушёл, когда мне было четыре. Я его почти не помню — только запах и то, что он был большим. Я выросла, и у меня сложился образ — не воспоминание, а конструкция: каким должен был быть отец. Идеальный отец. Я знаю, что это невозможно — он не существует. Но я хочу ребёнка, который был бы рождён от этого невозможного человека. Не потому что мне нужен отец для ребёнка. Потому что я хочу создать жизнь, в которой с самого начала будет то, чего у меня не было. Я хочу передать то, чего не получала.

Она замолчала. В кармане куртки лежал тест на беременность. Она не сказала об этом.

— Я, — сказал Диогу.

§

— Я хочу услышать звук, который слышал до рождения.

Пауза. Костёр.

— Я знаю, как это звучит. Я сам работаю со звуком, я знаю, что интраутеринная акустика — это задокументированный феномен: плод слышит, начиная с шестого месяца, биение сердца матери, её голос, внешние звуки. Это не мистика — это физиология. Но я не про это. Я про другое: у меня есть воспоминание о звуке, который не мог существовать физически. Не сердцебиение, не голос. Что-то другое. Звук, в котором всё остальное было возможно. Я провёл пятнадцать лет, записывая звуки по всему миру, и иногда — несколько раз — я слышал что-то, что было очень близко. Здесь, в Синтре, ночью, я слышу его ближе всего. Я хочу добраться до источника. Я хочу услышать его полностью — один раз, до конца.

Он замолчал. Потом добавил тише:

— После этого я, наверное, больше не смогу заниматься музыкой. Но это нормально.

— Я, — сказала Гонсалу.

§

— Я хочу найти центр.

Он сказал это так, как формулируют задачу исследования — чётко, без украшений.

— Не географический центр, не геологический. Метафизический центр — точку, в которой сходится всё. Я геолог. Я занимаюсь тем, что изучаю структуры — как устроена земля, как слои залегают друг на друге, как разломы определяют то, что происходит на поверхности. Но под всеми структурами есть что-то, чего я не нашёл ни в одном учебнике и ни на одной карте. Точка начала. Не Большой взрыв — я говорю не о физике. Точка, в которой «есть» отличается от «нет», в которой материя решила быть материей, а не чем-то другим. Я хочу её найти. Я думаю, что такие места, как это, — ближе всего к ней.

— Я, — сказала Катарина.

§

— Я хочу разрезать реальность и посмотреть, что внутри.

Она говорила без иронии. Это была не метафора.

— Я хирург. Моя работа — это вскрытие. Ты берёшь скальпель, ты делаешь разрез, и под поверхностью обнаруживается то, что снаружи было невидимо: анатомия. Структура. Правда тела. Я хочу сделать то же самое с тем, что называется реальностью. Я хочу найти место разреза — линию, по которой она сшита, — и посмотреть, что за ней. Не потому что я не верю в реальность. Я верю. Но я знаю, что у всего, что существует, есть изнанка, и я хочу её видеть.

— Я, — сказал Педру.

§

Педру долго молчал — настолько долго, что Маркус подумал, что он откажется. Потом сказал:

— Я хочу перестать хотеть.

Пауза.

— У меня есть всё. Не в переносном смысле — буквально: деньги, свобода, время, возможности. Я получал всё, что хотел получить, и каждый раз, когда получал, хотел следующего. Это не жадность — жадность это когда не хватает. У меня другое: когда получаешь, становится пусто. Желание исполняется — и на его месте сразу возникает следующее, потому что пустота невыносима. Я хочу остановить этот механизм. Не иметь меньше — перестать быть машиной, которая производит желания, чтобы не чувствовать пустоту. Я хочу один раз почувствовать пустоту — и не убегать от неё.

Тишина после этого была другой — не uncomfortable, а точной.

— Я, — сказала Луиза.

§

— Я хочу стать кем-нибудь настоящим.

Она улыбнулась — не потому что было смешно, а потому что формулировка показалась ей самой абсурдной.

— Я актриса. Я умею быть кем угодно. Я могу быть вами, — она посмотрела на Марту, — или вами, — на Тиагу, — или вами. Я делаю это хорошо. Но я не умею быть собой. Не потому что там ничего нет — я не знаю, есть ли там что-нибудь, потому что никогда не была достаточно долго, чтобы проверить. Каждый раз, когда я начинаю быть собой, что-то во мне замечает, как это выглядит со стороны, и начинает это играть. Я хочу один раз — один раз в жизни — быть в ситуации, в которой некому смотреть и нечего играть. Где я просто есть.

— Я, — сказал Рикарду.

§

— Я хочу оказаться внутри истории, которую не я придумал.

Он говорил профессионально — как человек, привыкший формулировать.

— Я пишу триллеры. Двадцать лет. Восемнадцать книг. Я придумываю миры и сажаю в них людей, и они делают то, что я им говорю делать — даже когда мне кажется, что они живут сами. Но я всегда знаю, что они делают то, что я им говорю. Я хочу противоположного. Я хочу быть персонажем. Я хочу, чтобы кто-то другой — кто угодно, что угодно — поместил меня в ситуацию, которую я не контролирую, и посмотрел, что я буду делать. Не как эксперимент. Как жизнь. Я хочу не знать, что будет дальше. Я никогда этого не знал — в жизни. Только в книгах.

— Я, — сказала Анна.

§

— Я хочу остановить время.

Она сказала это тихо и сразу добавила:

— Не метафорически. Я знаю, что это невозможно. Но желание не спрашивает о возможности — оно просто есть. Мне девятнадцать лет, и я уже чувствую, как всё уходит. Не медленно — постоянно, непрерывно, каждую секунду. Этот момент, сейчас, этот огонь, эти лица — через час это будет прошлым, через год — воспоминанием, через двадцать лет — если вообще останется — чем-то, чему я не буду верить, что это было. Я фотографирую, потому что фотография — это попытка. Но фотография это не остановка — это доказательство, что время шло. Я хочу настоящей остановки. Один кадр, который никогда не станет следующим.