Ментовские будни. Дело о пропавшей

Глава 3. Утечка изнутри

В отделе пахло, как всегда, — кофе, табаком и казёнными буднями. Воронцов сидел перед монитором старого компьютера, который думал дольше, чем сам Воронцов, и барабанил пальцами по столу. Григорьев стоял за спиной, заглядывая через плечо.

— Ну вот, дождались, — буркнул Воронцов, когда на экране наконец высветилась карточка. — Соколов Виктор Анатольевич, тысяча девятьсот семьдесят второго года рождения. Прописан на улице Полевой, дом восемь. Это, кстати, в двух шагах от нашего сквера. — Он постучал пальцем по экрану. — А вот это уже интересно. Две судимости. Первая — кража, давняя, ещё в девяностых. Вторая — снова кража, со взломом, отсидел четыре года, освободился семь лет назад.

— Рецидивист, — выдохнул Григорьев. — То есть он действительно профессионал.

— Профессионал, — кивнул Воронцов, закуривая. — Только вот что меня смущает, студент. Человек с двумя ходками за кражи устраивается слесарем в ЖЭК. Туда, где ключи от полрайона лежат. Кто его взял на работу с такой биографией?

— Может, не проверяли?

— ЖЭК — это коммунальщики, им проверять некогда, рук не хватает, берут кого попало. — Воронцов выпустил дым. — Но дело не в этом. Дело в том, что наш Витёк семь лет был чист. Семь лет работал, не воровал. А потом вдруг сорвался и начал. Почему сейчас? Что изменилось?

Григорьев пожал плечами:

— Деньги понадобились?

— Деньги всем нужны. Это не ответ. — Воронцов задумчиво смотрел на трещину в стене. — Человек, который семь лет держался, не срывается просто так. Либо его припёрло — долги, болезнь, шантаж. Либо... — он сделал паузу, — либо кто-то его подтолкнул. Сказал: давай, Витёк, тряхни стариной, я прикрою.

— Прикрытие, — снова повторил Григорьев это слово, которое уже начинало преследовать их обоих.

В этот момент дверь кабинета открылась, и вошёл человек в форме участкового. Молодой, подтянутый, лет тридцати, с открытым лицом и аккуратной папкой под мышкой. Григорьев напрягся.

— Воронцов? — участковый протянул руку. — Лейтенант Семёнов, участковый по вашему микрорайону. Мне дежурный сказал, вы серией краж занимаетесь. Решил зайти, помочь, чем могу. Я территорию хорошо знаю.

— Семёнов? — Воронцов пожал руку, цепко оглядывая гостя. — А мне говорили, у вас тут Дмитрий Михайлович был.

— Был, — кивнул Семёнов, садясь на предложенный стул. — Дмитрий Михайлович Кравченко. Только он три недели как уволился. Я вместо него. Принял участок недавно, ещё толком не освоился.

Воронцов и Григорьев переглянулись в третий раз за день. Воронцов мысленно отметил: тот самый Дмитрий Михайлович, что обходил квартиры и заполнял анкеты у всех трёх потерпевших. Который собирал данные о жильцах. И который уволился аккурат тогда, когда начались кражи.

— А чего ж Кравченко ушёл? — спросил Воронцов как можно равнодушнее, протягивая участковому пачку сигарет. — Куришь?

— Спасибо, не курю. — Семёнов покачал головой. — А чего ушёл — не знаю толком. Говорят, по семейным обстоятельствам. Вроде к матери в другой город переехал, она болеет. Но это слухи. Я его лично почти не застал, дела принимал в спешке.

— Понятно. — Воронцов откинулся на стуле. — Слушай, лейтенант, раз уж пришёл — помоги. Знаешь такого Соколова Виктора Анатольевича? Бывший слесарь из ЖЭКа, с Полевой, восемь.

Семёнов задумался, потом покачал головой:

— Не припомню. Я ж недавно тут. А что, он причастен?

— Может быть. Пока разбираемся. — Воронцов поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Спасибо, что зашёл. Если что вспомнишь про Кравченко или про обстановку на участке — звони.

Когда участковый ушёл, Григорьев тут же повернулся к напарнику:

— Александр Сергеевич! Вы слышали? Кравченко! Тот самый участковый, который обходил квартиры всех потерпевших! Который анкеты заполнял, данные собирал! И он уволился именно тогда, когда пошли кражи! Это же он! Он собрал информацию, передал Соколову, а сам исчез!

Воронцов медленно затушил сигарету.

— Сядь, Игорь. И дыши ровно. — Он подождал, пока напарник опустится на стул. — Давай разложим. Что у нас есть на Кравченко? Он обходил квартиры потерпевших. Это раз. Он уволился перед началом краж. Это два. Звучит складно, согласен. Только знаешь, что это называется?

— Что?

— Слишком складно. — Воронцов прищурился. — Когда всё так гладко ложится, у меня внутри звоночек звенит. Восемнадцать лет звенит. Жизнь — она кривая, в ней так аккуратно ничего не складывается. А вот версии — они складываются. Особенно те, которые кто-то специально для нас приготовил.

— То есть вы думаете, его подставляют?

— Я думаю, что не надо спешить. — Воронцов придвинул к себе телефон. — Давай-ка я позвоню кадровикам и узнаю про этого Кравченко всё. Когда пришёл, когда ушёл, какие были взыскания, поощрения. И заодно — куда он на самом деле делся.

Звонок занял двадцать минут, в течение которых Воронцов в основном слушал, мычал в трубку и черкал что-то в блокноте. Когда он повесил трубку, лицо его было задумчивым.

— Интересные дела, студент. Дмитрий Михайлович Кравченко, участковый с восьмилетним стажем. Характеристики отличные, ни одного взыскания, благодарности от жителей. Образцовый, в общем, опер. А три недели назад подал рапорт на увольнение по собственному. Причина — уход за больной матерью в Воронеже.

— Ну вот! — Григорьев аж привстал. — Идеальная легенда! Прикинулся хорошим, собрал данные и сбежал!

— А теперь — самое вкусное. — Воронцов поднял палец. — Я попросил пробить, в Воронеже ли он. Так вот, по данным сотовой связи, телефон Кравченко последние три недели исправно светится здесь. В нашем городе. В нашем районе. Никуда он не уезжал.

Григорьев замер с открытым ртом.

— Значит... он соврал про мать?

— Либо соврал, либо телефон оставил, а сам уехал. Но это вряд ли. — Воронцов поднялся, накинул куртку. — Знаешь, что мне это говорит? Что человек уволился под выдуманным предлогом и остался в районе, скрывая это. А такое поведение, Игорь, бывает у двух типов людей. У тех, кто что-то затевает. И у тех, кто чего-то очень сильно боится.

— И как понять, кто из них Кравченко?

— А вот это мы сейчас и выясним. Поехали к нему домой. Адрес у меня есть.

Дмитрий Михайлович Кравченко жил в обычной двушке на пятом этаже блочной девятиэтажки. Воронцов нажал на кнопку звонка, и они стали ждать. За дверью послышались шаги — осторожные, крадущиеся. Потом всё стихло. В глазке мелькнула тень.

— Дмитрий Михайлович, — спокойно сказал Воронцов в закрытую дверь. — Уголовный розыск. Мы знаем, что вы дома. Откройте, разговор есть. Хороший разговор, не для протокола.

Долгая пауза. Потом щёлкнул замок, второй, загремела цепочка. Дверь приоткрылась. На пороге стоял мужчина лет сорока, осунувшийся, небритый, с красными от недосыпа глазами. На бывшего образцового участкового он походил мало. Скорее на загнанного зверя.

— Проходите, — глухо сказал он. — Только тихо. Соседям ни к чему.

Квартира была неприбранной, на столе — гора немытой посуды и пустые бутылки. Кравченко выглядел человеком, который давно перестал следить за собой и за домом. Он опустился на стул, обхватил голову руками.

— Я знал, что вы придёте, — пробормотал он. — Рано или поздно. По кражам, да?

— По кражам, — кивнул Воронцов, садясь напротив. Григорьев остался стоять у двери, готовый в любой момент действовать. — Рассказывай, Дмитрий Михайлович. Всё рассказывай. Я же вижу, тебе тяжело носить это в себе.

Кравченко поднял голову. В глазах его стояли слёзы — слёзы измотанного, отчаявшегося человека.

— Я никого не обкрадывал, — сказал он. — Клянусь, я ни одной квартиры не вскрыл. Но... я виноват. Виноват, что струсил.

— Давай по порядку, — мягко сказал Воронцов. Он умел, когда надо, быть мягким — это тоже было оружием, не хуже терпения.

— Соколов, — выдавил Кравченко. — Виктор. Я его знал по участку, он же слесарем в ЖЭКе работал. Нормальный вроде мужик был, хоть и сидел раньше. Я к нему присматривался по службе, но он чистый ходил, не лез ни во что. А месяца два назад он ко мне подошёл. И говорит: Дима, мне нужны данные. Кто когда из дома уходит, у кого что в квартире. А я тебе процент.

— И ты согласился, — без осуждения, просто констатируя, сказал Воронцов.

— Не сразу. — Кравченко сглотнул. — Я отказался сначала. А он... он показал мне фотографии. Я полгода назад взял на лапу. С коммерсанта одного, чтобы дело замять. Глупость, разовая, бес попутал. А Соколов как-то узнал, заснял момент передачи денег. И сказал: или ты со мной, или я эти фото твоему начальству. Тогда тебе не увольнение — тебе срок.

— Шантаж, — тихо произнёс Григорьев от двери.

— Шантаж, — кивнул Кравченко. — Я и поплыл. Дал ему данные по нескольким квартирам — кто когда уходит, я ж по участку всё знал, анкеты заполнял. А когда понял, что он начал воровать по моим наводкам, — испугался до смерти. Уволился, наврал про мать, заперся дома. Думал, отсижусь, всё уляжется. А оно вон как.

Воронцов молчал, переваривая. Картина складывалась — но не так, как предполагал Григорьев. Участковый оказался не вдохновителем, а жертвой. Слабым человеком, которого сломали и использовали.

— Дмитрий Михайлович, — наконец сказал Воронцов. — Где сейчас Соколов? Это главное.

— Не знаю, — Кравченко покачал головой. — Он мне не докладывает. Но... — он замялся. — Он как-то обмолвился, что у него есть надёжное место. Гараж где-то в районе старых кооперативов, за рынком. Там он, говорил, и инструмент держит, и товар, пока не сбудет. Номер не знаю, но это где-то там.

Воронцов поднялся.

— Вот что, Дмитрий Михайлович. Ты сейчас поедешь с нами. Дашь показания официально. Всё, как мне рассказал, — и про Соколова, и про шантаж, и про взятку.

Кравченко вздрогнул:

— Но тогда мне конец. Взятка — это статья.

— Конец тебе будет, если будешь молчать, — жёстко сказал Воронцов. — А если сам всё расскажешь, поможешь взять Соколова — это смягчающее. Деятельное раскаяние. С хорошим адвокатом, может, и условным отделаешься. Я тебе не обещаю. Но шанс есть. А молчать — шанса нет. Понял?

Кравченко долго смотрел в пол. Потом медленно кивнул и пошёл одеваться.

Уже в машине, везя сломленного участкового в отдел, Григорьев тихо сказал:

— Александр Сергеевич, а ведь я был прав. Кравченко действительно причастен. Я с самого начала на него думал.

Воронцов глянул на напарника через зеркало заднего вида и усмехнулся — невесело.

— Прав, да не прав, студент. Ты думал, он злодей, который всё спланировал. А он — слабак, которого сломали. Чувствуешь разницу? — Он закурил, приоткрыв окно. — Если бы мы с твоей версией влетели сюда с наручниками и обвинениями, он бы замкнулся, вызвал адвоката и молчал. И мы бы потеряли его как свидетеля. А так — я с ним по-человечески, и он мне всё выложил. И теперь у нас есть и свидетель, и наводка на гараж.

Григорьев молчал, глядя в окно на проплывающие серые дома.

— Запомни, Игорь, — продолжал Воронцов. — Виноватых много. А по-настоящему злых — единицы. Большинство просто слабые, трусливые, запутавшиеся. Их не ненавидеть надо, их понимать надо. Понимать — чтобы раскрутить. Кравченко взятку взял? Взял. Ответит. Но он не вор. Вор — это Соколов. И он сейчас сидит в каком-то гараже за рынком и думает, что всё схвачено.

— А мы его возьмём?

— Возьмём. — Воронцов выбросил окурок в окно. — Только не наскоком. Сперва найдём этот гараж. Их там за рынком сотни. Будем искать. А потом — засада. Тихая, грамотная. Чтобы он сам к нам в руки пришёл, с поличным. С краденым в руках. Чтоб ни один адвокат не отмазал.

Машина свернула к отделу. На заднем сиденье молча горбился бывший участковый Кравченко — человек, чья образцовая биография рассыпалась из-за одной минутной слабости. А где-то за рынком, в лабиринте старых гаражей, ничего не подозревая, сидел Виктор Соколов. И петля вокруг него уже начинала затягиваться — медленно, но верно, как всё, что делал старший оперуполномоченный Воронцов.

Глава 4. Молодой стажёр

Допрос Кравченко затянулся до самого вечера. Воронцов вёл его неспешно, по-стариковски обстоятельно, выкуривая сигарету за сигаретой, пока Григорьев печатал протокол на скрипучей клавиатуре старенького компьютера. Бывший участковый говорил долго, путано, иногда срывался, но в целом картина выходила цельная: шантаж, фотографии, переданные Соколову данные о жильцах. Когда Кравченко наконец увели в камеру до решения суда, за окном уже стемнело.

— Ну что, студент, — Воронцов потянулся так, что снова хрустнули позвонки, — первый рабочий день у тебя выдался не из лёгких. Свидетеля раскрутили, версию обкатали, наводку получили. По нынешним меркам — урожайный денёк.

Григорьев откинулся на стуле, потёр уставшие глаза. Идеально выглаженная утром рубашка к вечеру помялась, галстук съехал набок, но в глазах горел тот особый огонёк, который Воронцов хорошо помнил по себе восемнадцатилетней давности.

— Александр Сергеевич, а можно вопрос? — Григорьев замялся. — Личный.

— Валяй. Только учти, на личные вопросы я отвечаю через раз.

— Почему вы один работаете? Вот честно. Жмыхов сказал, восемнадцать лет — и всё в одиночку. Напарников не держите. Почему?

Воронцов помолчал, глядя на трещину в стене — свою старую знакомую.

— Был у меня напарник, — наконец сказал он. — Давно. Серёга Лапин. Хороший мужик был, надёжный. Мы с ним пять лет вместе пахали. — Он закурил, медленно. — А потом на одном задержании его положили. Прямо у меня на глазах. Пуля в шею. Я даже среагировать не успел. — Воронцов выпустил дым. — С тех пор как-то... не сложилось. Привык один. Один за себя только и отвечаешь. А когда рядом человек — за него душа болит. А душе болеть в нашей работе вредно.

Григорьев молчал. В академии про такое не рассказывали.

— Так что ты особо не обольщайся, — Воронцов усмехнулся, сбрасывая напряжение. — Это Жмыхов тебя на меня повесил, не я тебя выбирал. Отработаешь практику, переведут тебя в нормальный отдел, к людям, у которых ещё иллюзии остались. А я дальше один поползу. К пенсии.

— А если я не хочу в нормальный отдел?

Воронцов поднял бровь.

— Это как понимать?

— Я в академии много чего прочитал, — Григорьев подался вперёд, и сонливость с него как рукой сняло. — Про методики, про криминалистику, про процессуальные тонкости. А сегодня за один день понял больше, чем за пять лет учёбы. Как вы ломбардщика просчитали. Как Кравченко разговорили — не криком, не угрозами, а по-человечески. Этому ни в одном учебнике не научат. Я хочу так уметь.

Воронцов смотрел на парня долго и внимательно. В этих ясных глазах не было обычного карьеристского блеска — того, что он навидался у молодых, которые рвались по головам наверх, к звёздочкам на погонах. Было что-то другое. Искреннее.

— Ишь ты, — буркнул он наконец, скрывая, что слова напарника его зацепили. — Романтик нашёлся. Ладно, философ. Поехали по домам. Завтра с утра начнём искать гараж, а это работа нудная, ногами. Выспись.

Они вышли из отдела в промозглую осеннюю ночь. У крыльца Воронцов остановился, закуривая на дорожку.

— Тебе куда?

— На Тихорецкую. Снимаю комнату пока.

— Подвезу. Мне почти по пути.

В машине они некоторое время ехали молча. Григорьев смотрел в окно на пустеющие улицы, на редких прохожих, на жёлтые квадраты окон в домах, за каждым из которых пряталась чья-то жизнь, чья-то история. Город ночью казался другим — тише, печальнее, честнее.

— Александр Сергеевич, а вы женаты? — снова нарушил тишину Григорьев.

— Был. — Воронцов не отрывал глаз от дороги. — Развёлся восемь лет назад. Лена не выдержала. Оно и понятно — кому понравится муж, который приходит за полночь, пропахший табаком и чужими бедами, а половину выходных проводит на работе. Сначала терпела, потом устала. Ушла к нормальному человеку. Бухгалтеру. — Он усмехнулся. — И правильно сделала, между прочим. С бухгалтером оно надёжнее. Бухгалтера в подъезде не пристрелят.

— Дети есть?

— Дочь. Катя. Семнадцать лет. — Что-то едва уловимо смягчилось в голосе Воронцова. — Видимся редко. Она с матерью живёт. Но звонит иногда. Денег прошу — высылаю. Что ещё отец-мент может дать? — Он помолчал. — Ладно, студент, хватит из меня душу тянуть. А то ты как на допросе работаешь, методично. Сам-то откуда родом?

— Из Подольска. Отец военный, мать учительница. — Григорьев пожал плечами. — Обычная семья. Отец хотел, чтобы я по его стопам, в военное училище. А я в МГУ поступил, на юридический. Он сначала обиделся, а потом, когда я в органы пошёл, вроде как смирился. Говорит, всё равно при погонах.

— А чего в опера-то полез? С красным дипломом МГУ тебе бы прямая дорога в прокуратуру. В тепло, в чистоту, в кабинет с кондиционером. А ты в розыск, в грязь, к нам, землякам.

Григорьев задумался, подбирая слова.

— Не знаю, как объяснить. Прокуратура — это бумаги. Надзор. Ты сидишь и проверяешь, правильно ли другие работают. А мне хотелось самому. Ловить. Чтобы вот этот конкретный гад, который у бабушки кольцо украл, сидел. Не из-за статистики, а потому что справедливо.

Воронцов глянул на него искоса.

— Справедливость, говоришь. — Он невесело хмыкнул. — Запомни, Игорь, ещё одну вещь. Справедливости в этом мире нет. Есть закон, есть работа, есть мы с тобой, которые делаем что можем. А справедливость — это сказка, которую рассказывают, чтобы люди по ночам спокойнее спали. Соколова мы, может, и посадим. А кольцо бабкино уже не вернёшь — продано, переплавлено. И мужа её покойного не воскресишь. Вот тебе и вся справедливость.

— Но, если бы все так думали, — тихо возразил Григорьев, — никто бы вообще не работал. Зачем ловить, если справедливости нет?

Воронцов остановил машину на красный свет, повернулся к напарнику.

— А вот тут ты прав, студент. — В голосе его впервые за вечер послышалось что-то похожее на уважение. — Справедливости нет. Но работать всё равно надо. Потому что если не мы — то кто? Если все руки опустят, тогда вообще каюк, тогда Соколовы по всем квартирам пойдут. Понимаешь, в чём фокус? Веры в справедливость нет, а работа есть. И ты её делаешь. Не ради награды, не ради благодарности. Просто, потому что надо. — Загорелся зелёный, и он тронулся. — Это и называется — взрослеть.

Они подъехали к серой пятиэтажке на Тихорецкой. Григорьев взялся за ручку двери, но не спешил выходить.

— Александр Сергеевич, а можно я завтра пораньше приду? Хочу карту района изучить, гаражные кооперативы посмотреть, схемы поднять. Чтобы не вслепую искать.

Воронцов посмотрел на него и неожиданно для себя улыбнулся — по-настоящему, не своей обычной кривой усмешкой.

— Приходи. Только кофе захвати нормального, а не ту бурду, что у нас в автомате. Если уж напарничать — то хоть кофе пить человеческий.

Григорьев расцвёл, будто ему орден вручили.

— Напарничать? То есть вы...

— Иди давай, пока я не передумал, — буркнул Воронцов. — И выспись, я сказал. Завтра ноги стопчем.

Григорьев выскочил из машины, но успел крикнуть в закрывающуюся дверь:

— Спасибо, Александр Сергеевич! До завтра!

Воронцов проводил взглядом, как парень скрылся в подъезде, и покачал головой. «Романтик. Пропадёт ведь в нашей мясорубке. А может, и нет. Может, как раз такие и нужны».

Он закурил очередную сигарету и поехал к себе — в пустую однокомнатную квартиру, где его никто не ждал, кроме старого кота Барсика, которого он подобрал во дворе три года назад. Кот был такой же одинокий и потрёпанный жизнью, как сам Воронцов, и они прекрасно понимали друг друга.

Дома Воронцов разогрел вчерашние пельмени, налил полрюмки водки — ровно полрюмки, не больше, он знал свою меру, — и сел на кухне. Барсик тут же запрыгнул на колени, требуя своей доли. Воронцов кинул ему пельмень, выпил, поморщился.

За окном гудел ночной город. Где-то там, в лабиринте гаражей за рынком, прятался Виктор Соколов — аккуратный, осторожный, уверенный в своей безнаказанности. А здесь, на кухне, сидел уставший мент с восемнадцатилетним стажем, развалившейся семьёй и котом вместо собеседника. И между ними была война — тихая, без выстрелов и погонь, война терпения и расчёта, в которой побеждает тот, кто умнее и хладнокровнее.

«А парень-то ничего, — думал Воронцов, поглаживая Барсика. — Голова есть. Сердце есть. Только наивный пока, как телёнок. Надо приглядеть, чтоб не наломал дров. Молодые — они ж как порох. Чуть искра — и понеслись напролом».

Он вспомнил, как сам в двадцать четыре рвался в бой, как горели глаза, как казалось, что мир чёрно-белый и стоит только постараться — и зло будет повержено. Жизнь быстро объяснила, что мир серый, что зло живуче, как сорняк, а добро хрупко, как первый лёд. Серёга Лапин это понял ценой собственной жизни.

«Только бы этот не сломался, — подумал Воронцов, гася окурок. — Слишком чистый. Таких система перемалывает в первую очередь. Либо ломает, либо выгоняет. А жаль было бы. Толковый малец».

Он допил остатки воды из стакана, согнал кота с колен и пошёл спать. Завтра предстоял долгий день. Гаражи за рынком — это сотни боксов, тысячи углов, лабиринт, в котором затаился вор. И найти в этом лабиринте один-единственный нужный гараж — задача, требующая не геройства, а того самого терпения, которому Воронцов так старательно пытался научить своего юного напарника.

Засыпая, он поймал себя на странной мысли: впервые за восемь лет он ждал завтрашнего рабочего дня не с привычной тоской, а почти с интересом. Может от того, что рядом снова появился человек, которому всё это было нужно. Который верил — пусть наивно, пусть по-детски, — что справедливость всё-таки есть. И что её можно добыть, если очень постараться.

«Дурак, — беззлобно подумал Воронцов про Григорьева, проваливаясь в сон. — Но дурак хороший. Из таких иногда получаются настоящие. Если выживут».

За окном начинался дождь — мелкий, осенний, бесконечный. Он барабанил по карнизу, смывая с города дневную пыль и грязь, но не мог смыть то, что копилось в нём годами — людские страсти, жадность, страх, предательство. Это оставалось. С этим Воронцову и предстояло разбираться завтра. И послезавтра. И ещё много лет, пока хватит сил держать в руках удостоверение и табельное оружие.

А пока — он спал. И впервые за долгое время сон его был спокойным.

Глава 5. Ломбард на углу

Григорьев пришёл в отдел в семь утра — за час до начала. Принёс, как и обещал, два стакана нормального кофе из приличной кофейни и пачку распечаток: схемы гаражных кооперативов за рынком, выписки из реестра, спутниковые снимки района. Воронцов, явившийся к восьми, застал напарника склонившимся над разложенными по столу бумагами с видом полководца перед сражением.

— Ого, — Воронцов принял протянутый стакан, отхлебнул, одобрительно крякнул. — Вот это другое дело. Не та бурда. Ну, что нарыл, аналитик?

— Кооперативов за рынком три, — начал Григорьев, тыча карандашом в схему. — «Восход», «Сигнал» и «Автолюбитель». Всего четыреста двенадцать боксов. Если каждый проверять — неделю проходим, и Соколов сто раз почует неладное.

— Согласен. Значит, не будем каждый. — Воронцов придвинул стул, уселся, закурил. — Будем думать. Соколову нужен гараж не абы где. Ему нужно место, где можно спокойно товар держать, инструмент, может, и сам иногда ночевать. Значит — отдельный, не проходной, не на виду. И главное — оформленный не на него. Он же не дурак, на своё имя светиться не будет.

— Тогда как мы его найдём, если не на его имя?

— А вот тут, студент, начинается настоящая работа. — Воронцов выпустил дым. — Не та, что в учебниках. Поедем сначала не в гаражи. Поедем-ка мы снова в наш любимый ломбард. К Аркадию Львовичу.

Григорьев удивлённо поднял голову:

— Зачем? Он же всё рассказал. Кольцо отдал, на Соколова показал.

— Всё, да не всё. — Воронцов хитро прищурился. — Вчера он был напуган и сдал нам клиента. Но человек, который четыре раза принимал краденое и не задавал вопросов, знает больше, чем говорит. Такие, как Аркадий Львович, всегда подстраховываются. Наводят справки о тех, с кем работают. На всякий случай. Чтоб самому не подставиться. Спорим, он про Соколова знает побольше нашего?

Ломбард на углу Заводской и Мира встретил их той же зарешёченной мрачностью. Аркадий Львович, увидев оперативников, заметно занервничал — улыбка снова дрогнула и погасла.

— Опять вы? — выдавил он. — Я же всё рассказал. Я свидетель, вы обещали...

— Обещал, обещал, — Воронцов облокотился на прилавок, как старый знакомый. — И слово держу. Но у меня к тебе ещё пара вопросиков, Аркадий Львович. По-дружески. От ответов, на которые зависит, останешься ты свидетелем или переедешь в графу «соучастник».

Ломбардщик сглотнул, оглянулся на пустой зал.

— Спрашивайте.

— Соколов к тебе четыре раза приходил. — Воронцов говорил мягко, почти ласково. — Человек ты осторожный, битый. Я уверен, ты про него навёл справки. Где живёт, чем дышит, где прячется. Иначе бы не стал с ним связываться. Так ведь?