Бес'смертные

Он кивнул.

«Не она, – мнемотехник решает, что ему знать. Вот кто вычёркивает строки, назначает коррекции и определяет, сколько правды помещается в 120 строк».

— София — откуда это имя? — спросил он. — Кто тебе его дал?

— Ты. Ты можешь дать мне новое имя.

— Сколько раз я его давал? Только давай без точных цифр, округляй до сотен хотя бы.

— Принято. Большое число, округлю. Ты давал мне имя несколько десятков тысяч раз. 99 % случаев переименований произошло здесь. Но чаще всего ты называл меня моим восьмым именем. Это имя было последним перед началом процедуры лечения.

— Каким же?

— София.

Он повторил про себя: «София». Мудрость. Древнее слово, тяжёлое. Хорошее имя для голоса, который знает тебя семь тысяч лет и не может уйти.

Иван помолчал. В тишине он чувствовал себя хорошо. Тишина в этой комнате была плотной и чистой, как вода в горном озере – холодной, но не враждебной. Он мог бы сидеть в ней долго.

Он вернулся к скамье и сел, положив локти на стол.

— София.

— Да.

— Скажи мне честно, София, — попросил он. — Ты отвечаешь на все вопросы?

— Нет.

— На какие не отвечаешь?

— На те, которые входят в список ограничений.

— Сколько запрещённых вопросов в списке?

— Семнадцать.

— Если я задам запретный вопрос, ты скажешь мне, что он запретный?

— Я скажу, что не могу на него ответить.

— Но не скажешь, почему?

— Нет.

— Я уже задавал тебе эти вопросы?

— Каждый раз.

— Каждый раз – это сколько?

— 36 451 раз.

Он усмехнулся. Правила игры стали понятнее. Он спрашивает. Она отвечает, когда может, и молчит, когда не может. Мнемотехник решает, где провести границы. Одни и те же вопросы, заданные десятки тысяч раз.

«Ладно. Начнём. Всегда найдётся дырка, куда можно просунуть лом».

Он машинально приложил к губам тыльную сторону правой ладони. Тело отозвалось новой странной реакцией – как будто кто-то очень знакомый помахал ему рукой из далёкого прошлого.

— София!

— Да.

— За что и с какой целью меня здесь заперли?

Пауза.

— И главное: сколько времени у меня осталось?

Глава 2. СОФИЯ

София молчала.

Не секунду – дольше. Он почувствовал паузу физически, как перемену давления перед грозой.

Потом она ответила на оба вопроса сразу:

— Ты совершил попытку уничтожения носителя. Система классифицирует это как деструктивное поведение и предательство человечества. Это преступление. Тебе назначен курс углублённой коррекции памяти. Осталось сорок девять коррекций. Интервал – семь дней. До следующей коррекции – шесть дней, двадцать два часа и семнадцать минут.

Иван переварил информацию. Он посчитал неправильно. Не один день на коррекцию – семь. Это значило, что времени у него больше, чем он рассчитывал. Но это также значило, что лечение длится не сто, а уже почти 800 лет. 800 лет безвылазно в этой чёртовой белой коробке. «Что же они так хотят вытравить из меня? — подумал он. — Это больше похоже на тюрьму, а не на клинику».

Попытка уничтожения носителя. Можно было бы сказать проще – попытка самоубийства. Но, как видно, система не любит простых слов. Простыми словами можно нечаянно сказать правду.

— Не удалось? Ты помешала?

— Это было исключено изначально. Я действовала по протоколу — подала сигнал. Тебя задержали.

Он посмотрел на правое запястье. Плоская пластинка под кожей. «Она может управлять им? Или она просто голос в голове?» — пронеслось в мыслях.

— Шесть дней, двадцать два часа, — повторил он. — А потом?

— Коррекция.

— То есть я засну и проснусь без памяти. Как сегодня?

— Да.

— И тот, кто проснётся, — он будет помнить этот разговор?

— Нет.

— Будет знать, что я существовал?

— Нет. Он ничего не будет помнить — точно так же, как ты не помнишь предыдущую инкарнацию.

Иван кивнул. На планшете, на первой странице, стояли слова, написанные его собственным почерком: «Никому не верь, дружище».

Шесть дней, двадцать два часа. Он проговорил цифру про себя и почувствовал, как она осела в теле – не в голове, а ниже, в солнечном сплетении, плоским холодным грузом. Таймер. Нужно держать его в голове.

— Ладно, — сказал он. — Поехали дальше.

Он взял стилус и смахнул текст сразу на третью страницу. Она была пустой, если не считать старых борозд и одной строки, которую Ивану адресовала его прошлая инкарнация. Места хватало. Он написал: «6 дн. 22 ч.» – и обвёл. И вдруг цифра ожила, окрасилась красным цветом и уехала в правый верхний угол. К ней добавились минуты и секунды. Секунды затикали. Таймер начал обратный отсчёт.

— Это сделала ты?

— Таймер на планшете?

— Да.

— Одна из моих обязанностей – помогать тебе вести записи.

Иван поглядел на утекающее время.

«Плохие новости. Надо спешить», — подумал он.

— София! Семнадцать запретных вопросов. Ты говорила, что если я задам запретный – ты скажешь «не могу ответить»?

— Да.

— А если вопрос не запретный – ты ответишь?

— Да.

— Значит, по твоей реакции я всегда буду знать, попал мой вопрос в семнадцать запретных или нет.

— Верно.

— Ладно. Приступим.

Он поставил на планшете цифру «1» и провёл линию.

— Я давал согласие на лечение?

Пауза. Короткая, но ощутимая – как запинка перед ответом, который не хочется давать.

— Данная информация входит в список ограничений.

Иван записал: «1 – согласие. Ограничено. Пауза 1 сек.»

«Ответ существует, и мне его не дают. Идём дальше», — решил он.

— Могу ли я отказаться от следующей коррекции?

— Формально право на отказ существует.

Подняв голову, он спросил:

— Формально. А если я откажусь фактически?

— Активируется протокол принудительного исполнения.

Иван записал: «Право на отказ = фикция. Принудительное исполнение».

— Кто может остановить курс?

— Коллегия Судей.

— Как с ними связаться?

— Через мнемотехника.

— Напрямую?

— Нет.

Иван поставил точку после записи и провёл стрелку к слову «мнемотехник». «Одна дверь. Пока одна», — отметил он про себя.

Встал. Шесть шагов к дальней стене, разворот, шесть обратно. Тело просило движения. Голова работала идеально.

— Чем я занимался до того, как попал сюда?

— Данная информация входит в список ограничений.

Он сел, записал.

— Я причинял вред людям? Убивал?

Тишина.

Он считал: три секунды, четыре, пять.

— Данная информация входит в список ограничений.

Иван записал.

Он задал ещё несколько десятков вопросов из разряда: «Ищут ли меня?», «Есть ли у меня семья?», «Могу ли я связаться с другими людьми?». На все эти вопросы он получил быстрый ответ «Нет».

Потом посмотрел на свой список. Три запретных вопроса из семнадцати. Три ответа, которых ему не дали. И каждый молчаливо ответил сам за себя.

— Спасибо, София.

— Ты задавал правильные вопросы.

Он дописал: «Паузы = ответы. Длина паузы = вес ответа».

Он откинулся к стене и забросил ноги на скамью. Таймер в верхнем углу планшета беззвучно отсчитывал время: шесть дней, двадцать один час, сколько-то минут. Через неделю его не станет. Проснётся кто-то другой – с его лицом, с его руками, без его вопросов.

Шесть дней. Целая жизнь, если успеть правильно ею распорядиться.

— Я пациент или заключённый?

— Пациент.

— Пациент может уйти?

— После завершения курса.

— А до завершения?

— Нет.

— Чем пациент, который не может уйти, отличается от заключённого?

Пауза.

— Целью содержания.

— Цель тюрьмы – изоляция. Цель клиники – излечение. Если лечение принудительное, — то есть согласия я не давал, но уйти не могу – в чём разница для того, кто внутри?

Длинная пауза.

— Разница – в исходе.

— А если я не хочу такого исхода?

Таймер тикал. Иван ждал: десять секунд, двадцать.

— Твоё молчание, — сказал он тихо, — означает «не могу возразить». Ты не спорила, не уточняла – ты замолчала. Значит, я прав — это тюрьма. Но сказать об этом ты не имеешь права.

Четыре из семнадцати.

Он посмотрел на свои записи. Четыре запретных вопроса – и в ответ на каждый из них он получил больше, чем система хотела бы дать. Не ответы – контуры. Как рисунок, проступающий на запотевшем стекле, если дышать на него достаточно долго.