Полная версия
На каждом — сова. Одно и то же изображение, но при внимательном рассмотрении Ясиния заметила разницу. У первого семени сова смотрела влево. У второго — прямо. У третьего — вправо. Как будто одно существо постепенно поворачивало голову.
Прошлое, настоящее и будущее. Или рождение, жизнь и смерть. Или начало, середина и конец пути.
Она не знала, что это значит. Но отец когда-то говорил: «Пар помнит. Дерево помнит. Даже камень помнит. Надо только уметь спрашивать».
Ясиния не умела спрашивать у дерева. Она умела только считать уголь и составлять отчёты. Но она умела ещё кое-что: ждать, наблюдать и делать выводы. Лисье чутьё и совиное зрение — вот её инструменты.
Она просидела над шкатулкой до полудня. Изучила каждое семечко, каждый миллиметр дерева. Понюхала, потрогала, даже попробовала на зуб — скорлупа оказалась твёрдой, как косточка финика, и отдавала чем-то пряным, почти как гвоздика. Она не нашла ни единой зацепки. Никаких скрытых надписей, никаких двойных доньев, никаких механизмов. Просто шкатулка. Просто три семени.
И всё же... что-то в этих семенах было. Что-то живое. Когда она сжимала их в ладони, ей казалось, что они пульсируют — не физически, а как-то иначе. Как будто внутри них билось крошечное сердце. Или не сердце, а что-то более древнее, более глубинное. То, что ждало своего часа шестьдесят лет. Или шестьсот.
Она вспомнила слова голоса в паре: «Ты дала нам день своей жизни. Этого хватит, чтобы всё запустить».
Запустить — что? Сов? Деревья? Сам Медный Кулак?
Или запустить её саму — ту Ясинию, которая пряталась за кипами деклараций и боялась поверить, что её мечта важна?
Она встала. Надела форменный китель, застегнула все пуговицы, поправила очки. Ей нужно было на службу — в канцелярии наверняка царил хаос после её вчерашнего бегства, и дознаватель Корвус, вероятно, уже составил рапорт. Но она не пошла в канцелярию.
Она пошла в архив.
Старый архивариус, господин Таллем, встретил её без удивления. После Восьмого дня в архив потянулись самые неожиданные посетители — механики, искавшие старые чертежи пневматических котлов; капитаны, выискивавшие карты воздушных течений; обычные горожане, желавшие узнать хоть что-то о мире до Раскола.
— Инспектор Ясиния, — пробормотал он, протирая очки таким же жестом, каким она сама протирала свои. — Вы по делу или из любопытства?
— По делу, — сказала она. — Мне нужны все книги о ботанике.
Таллем поднял бровь. Ботаника была, пожалуй, самой бесполезной наукой в Медном Кулаке — здесь попросту нечего было ботанизировать.
— Все? — уточнил он.
— Все до единой.
Архив встретил её запахом старой бумаги и тлена. В отличие от оранжереи Хранителей, куда пускали только по спецпропускам, городской архив был открыт для всех — здесь просто никому не было дела до пыльных фолиантов. Ясиния провела здесь несколько часов в пятнадцать лет, выписывая латинские названия растений. Сейчас она вернулась сюда снова.
Таллем принёс стопку книг — неожиданно большую. «Флора Архипелагов», «Ботанический атлас Старого Мира», «Культивация древесных пород в условиях замкнутого цикла» и несколько тонких брошюр, изданных ещё до Раскола. Ясиния села за дальний стол и погрузилась в чтение.
Она искала упоминания о трёх семенах. О совином клейме. О дереве с красными прожилками.
Час проходил за часом. За окнами архивария сгущалась вечная рыжая мгла. Маяк мерно пульсировал зелёным. Ясиния перелистывала страницы, делала пометки, сверяла иллюстрации. И почти ничего не находила. Растений с трёхчастной структурой было много — клевер, кислица, некоторые виды папоротников. Но ни одно из них не походило на её семена. Совиное клеймо не упоминалось нигде. Тем более — дерево с красными прожилками.
Она уже готова была сдаться, когда её палец наткнулся на короткую заметку — в «Ботаническом атласе Старого Мира», на двести сорок второй странице. Заметка была напечатана мелким шрифтом, почти петитом, и занимала всего один абзац:
«Somnia arbor, или Древо Сна. Редкий эндемик северных архипелагов. Отличается тёмной, почти чёрной древесиной с багровыми прожилками, необычайно твёрдой и маслянистой на ощупь. По свидетельствам местных жителей, древесина обладает свойством сохранять тепло и, возможно, передавать сновидения на расстоянии. Плод — трёхсемянная коробочка. Семена используют в ритуалах, связанных с культом птиц (точные виды не установлены). Последние образцы были утрачены после Раскола».
У Ясинии пересохло во рту. Древо Сна. Сохраняет тепло. Передаёт сновидения. Трёхсемянная коробочка.
Она захлопнула книгу и некоторое время сидела неподвижно. Значит, шкатулка была сделана из этого самого дерева. И тот факт, что она появилась в её комнате после сна, — не совпадение. Древесина передала сон от отца. Или через отца. Или вместе с отцом.
Но кто вырезал шкатулку? Кто добыл семена? И главное — как они оказались на её столе?
— Господин Таллем, — позвала она, и архивариус поднял голову от своих бумаг. — Вы слышали о таком растении — Somnia arbor?
Таллем нахмурился.
— Древо Сна? Это из старых легенд. Говорили, что оно росло на Восьмом острове, ещё до Раскола. Последнее такое дерево спилили при Хранителях — кажется, при первом Совете. С тех пор о нём никто не слышал.
— А семена? Кто-нибудь сохранил семена?
— Семена? — Таллем покачал головой. — Никто. Они считались священными у старых механиков. Кажется, их использовали для связи с паром. Или с чем-то за гранью. Но после Раскола всё исчезло. Или было спрятано. — Он помолчал. — А почему вы спрашиваете?
Ясиния не ответила. Она закрыла книгу и встала.
— Спасибо, господин Таллем. Вы мне очень помогли.
— Инспектор, — окликнул он её уже у двери. — Если вы что-то нашли... будьте осторожны. Хранители не любят, когда кто-то интересуется старыми легендами.
— Я всегда осторожна, — ответила она, и это было почти правдой.
Вечер застал её дома. Шкатулка по-прежнему стояла на столе, три семени лежали на зелёном бархате. Ясиния зажгла масляную лампу и долго смотрела на них в неверном жёлтом свете.
Теперь она знала о них больше. Но вопросов стало только больше. Древо Сна было уничтожено. Семена считались утраченными. Старые механики использовали их для связи с паром — или с чем-то за гранью. И Хранители, как всегда, были тут как тут.
Значит, шкатулка — не просто подарок. Это артефакт. Древний, запретный, возможно — опасный.
И тот, кто принёс его, рисковал жизнью.
— Кто ты? — прошептала она. — И что мне с ними делать?
Семена молчали. Сова на крышке смотрела всё так же пристально — выжженный рисунок, которому было, возможно, шестьдесят лет. А может, и все шестьсот.
Ясиния вспомнила отца. Его голос во сне: «Ты дала нам день своей жизни. Этого хватит, чтобы всё запустить».
Она вдруг поняла, что запускать придётся ей. Не Хранителям. Не Совету. Не капитанам барж. Ей — налоговому инспектору с круглым лицом и дурацкими очками, которая четыре года пряталась за грудой деклараций.
Она осторожно взяла одно семя — то, что с трещинкой, — и зажала в ладони. Тёплое. Почти горячее. И живое — она чувствовала это. Не сердцебиение, но что-то вроде него. Как будто крошечный росток уже пытался пробиться сквозь скорлупу.
— Я не садовник, — сказала она ему. — Я даже цветов никогда не выращивала. У нас на Седьмом острове нет земли. Только камень и ржавчина.
Семя молчало.
— Я не знаю, что с тобой делать. Я даже не знаю, можно ли тебя поливать. Может, тебе нужен пар? Может, специальный раствор?
Семя молчало.
— Я не Избранная. Я просто налоговик.
Семя продолжало молчать. Но в его молчании ей почудилась ирония. Ну конечно. Налоговик, которая суёт нос в тайны Хранителей, говорит с паром и дружит с контрабандистами. Самый обычный налоговик.
Ясиния вздохнула. Положила семя обратно. Закрыла шкатулку и спрятала в ящик стола — подальше от любопытных глаз.
Но спать она легла не сразу. Ещё долго она стояла у окна, глядя на Маяк, и пальцы её машинально поглаживали занозу — крошечное свидетельство того, что сон был реальнее, чем казалось.
Где-то там, за гранью обычного мира, отец всё ещё строгал доски. Мать разливала кофе. Совы летали над городским садом. И кто-то — человек, пар или нечто третье, — пробирался в её квартиру, пока она спала, чтобы оставить три семени на столе.
Кто-то верил в неё. Кто-то знал, что она справится.
Осталось только понять — с чем именно.
Глава 7. Пробуждение вязов
Городской сад открыли через три дня после Восьмого дня. Ясиния узнала об этом из распоряжения, которое легло на ее стол вместе с десятком других бумаг, — администрация Седьмого острова решила, что озеленение поможет успокоить население. Идея была здравая: после того как Маяк пульсировал, пар говорил человеческими голосами, а Хранители объявили охоту на всех причастных к Внешнему Воздуху, горожанам требовалось хоть что-то привычное. Сад обещал стать этим привычным — тихим местом, где можно забыть о страхе.
Ясиния не собиралась туда идти. У нее были дела поважнее: неразобранные декларации, незаконченный отчет по Восьмому острову, дознаватель Корвус, который наверняка уже настрочил рапорт о ее бегстве. Но когда она проснулась в четвертое утро после Восьмого дня — снова с занозой в пальце, снова с запахом яблок и дерева в носу, — она поняла, что шкатулка на столе не даст ей покоя, пока она не сделает хоть что-нибудь. Семена требовали действия. Какого именно — она не знала, но лисье чутье подсказывало: ответы нужно искать не в архиве.
Она взяла с собой одно семя. То самое, с трещинкой на скорлупе, самое крупное из трех. Оно лежало в кармане кителя, теплое и почти невесомое, и при каждом шаге Ясинии казалось, что оно прижимается к бедру, как живое существо.
Городской сад располагался на стыке Пятого и Шестого островов, где когда-то был грузовой терминал. Терминал закрыли лет двадцать назад — обветшал, стал опасен для барж, — и с тех пор площадка пустовала. Теперь здесь стояли ряды кадок с землей. Настоящей землей, привезенной откуда-то с Первого острова, — черной, рассыпчатой, пахнущей совсем не так, как угольная пыль. Ясиния остановилась у входа и вдохнула. Земля пахла жизнью. И еще — тревогой.
В саду было немноголюдно. Пара садовников в серых фартуках копались у грядок, молоденький чиновник из администрации что-то записывал в блокнот, да пожилая женщина сидела на скамейке и кормила голубей крошками. Никакой магии, никакого пара, никаких говорящих радиаторов. Обычный сад. И все же Ясиния чувствовала: что-то не так.
Она прошла вдоль ряда кадок. В первой росли кусты — невысокие, корявые, с мелкими листьями. Во второй — бархатцы, жалкие и пыльные, но живые. В третьей — что-то вьющееся, опутавшее деревянную решетку. А в четвертой стоял вяз.
Ясиния узнала его сразу. Тот самый вяз из оранжереи Хранителей. Тот самый, на ветке которого сидела серая сова. Правда, сейчас он был совсем не таким, каким она его запомнила. Не высокий, не величественный, не священный. Маленький росток, пересаженный из кадки в кадку, с пожухлыми листьями и поникшей верхушкой.
Он умирал.
Она опустилась на корточки перед кадкой. Листья вяза были скручены по краям, покрыты бурыми пятнами. Земля вокруг ствола потрескалась, хотя ее явно поливали — влажные разводы еще темнели на поверхности. Ясиния осторожно потрогала лист. Он был сухим и ломким, как бумага. Еще неделя — и от ростка останется только ствол.
— Что с ним? — спросила она, не оборачиваясь.
Садовник — пожилой мужчина с перепачканными землей руками — подошел и вздохнул.
— Вянет, — сказал он. — Все ростки вянут. Которые из оранжереи. Мы их пересадили, как велели, и земля хорошая, и вода, и свет от Маяка ровный... а они вянут. — Он покачал головой. — Господин из администрации говорит, почва истощена. Или воздух не тот. Или Раскол до сих пор сказывается.
— Или что-то другое, — тихо сказала Ясиния.
Она знала это чувство. Так бывало с ней самой последние четыре года: вроде бы все есть — работа, дом, кофе, — а внутри что-то умирает. Что-то, чему нет названия.
Она сунула руку в карман и нащупала семя. Оно было теплым — горячее, чем минуту назад. Как будто почуяло близость земли.
Ясиния огляделась. Садовник отошел к другой грядке. Чиновник по-прежнему строчил в блокноте. Женщина на скамейке задремала. Никто не смотрел.
— Ладно, — прошептала она. — Давай попробуем.
Она вытащила семя. На свету коричневая скорлупа отливала медью, а трещинка — тонкая, почти незаметная — казалась глубже, чем утром. Сова, выжженная на боку семени, смотрела прямо на Ясинию.
Она разгребла землю у корней вяза — осторожно, чтобы не повредить корни, — и опустила семя в ямку. Присыпала землей, прижала ладонью. От семени шло тепло — такое же, как от шкатулки, как от отцовской ладони во сне. Ясиния замерла. Ей показалось, что земля под пальцами едва заметно вздрогнула.
— Давай, — прошептала она. — Ты же Древо Сна. Ты должно уметь.
Сначала ничего не происходило.
Она просидела на корточках минуту, другую. Вяз оставался все тем же — пожухлым, скрученным, умирающим. Ветер с Шестого острова принес запах машинного масла и корицы. Вдалеке прогудела баржа. Ясиния уже хотела встать и уйти, чувствуя себя глупо — пришла в сад, закопала какое-то семя, на что-то надеялась, — когда лист вяза шевельнулся.
Она замерла.
Лист развернулся. Медленно, почти нерешительно, как бабочка, расправляющая крылья после выхода из кокона. Бурые пятна на его поверхности начали бледнеть — сначала по краям, потом к центру. Через полминуты лист был чистым, зеленым, и на нем проступили прожилки — не темные, как обычно, а золотистые, почти янтарные.
Потом второй лист. Третий. Четвертый.
Вяз оживал. Не быстро, не медленно — тихо, неспешно, как просыпается человек после долгой болезни. Листья наливались соком, стебель выпрямлялся, кора из серой становилась коричневой. И все это происходило в полной тишине — только ветер шумел в кронах соседних кустов, только голуби ворковали на скамейке.
Ясиния смотрела, не веря глазам. Она поправила очки, потом сняла их, протерла, снова надела. Ничего не изменилось. Вяз был жив. И он был прекрасен.
Но это было еще не все.
Она почувствовала движение за спиной и обернулась. Птицы. Пять или шесть птиц кружили над садом — не голуби, не воробьи, а какие-то более крупные, с темным оперением. Они снижались кругами, и в их полете было что-то ритмичное, почти танцевальное. Ясиния не знала этих птиц — никогда не видела таких в Медном Кулаке. Но ей показалось, что они похожи на сов. Или на то, во что могли бы превратиться совы, если бы выжили.
Одна из птиц села на край кадки. Посмотрела на Ясинию. Глаза у нее были янтарные — точь-в-точь как у той серой совы из оранжереи. Точь-в-точь как искры в зрачках самой Ясинии.
— Ты видишь? — прошептала она птице. — Ты видишь, что здесь происходит?
Птица склонила голову набок. Потом взмыла в воздух и присоединилась к остальным.
Ясиния снова повернулась к вязу. Корни, которые она оголила при посадке семени, теперь были покрыты тонкой сеткой новых корешков. Они оплетали землю, уходили вглубь, и между ними — она видела это совершенно отчетливо — пульсировал крошечный росток. Не вяза. Чего-то другого. Чего-то с красноватым отливом на кончике.
Семя проросло. И делилось силой с вязом.
— Господин садовник, — позвала Ясиния, и голос ее прозвучал ровно, хотя внутри все дрожало. — Посмотрите на вяз.
Садовник подошел, вытирая руки о фартук. Остановился. Уставился на росток.
— Пар меня раздери, — выдохнул он. — Что вы с ним сделали?
— Ничего, — ответила Ясиния, и это было почти правдой. — Просто полила.
— Чем?
— Водой, — сказала она. — Обычной водой.
Садовник перевел взгляд с вяза на нее, потом снова на вяз. Листья блестели, как полированный янтарь. От ствола поднимался легкий парок — не пар машин, а пар дыхания, как бывает холодным утром. В воздухе пахло не машинным маслом, а лесом. Настоящим, живым лесом.
— Это невозможно, — сказал садовник.
— Возможно, — ответила Ясиния. — Просто вы не знали как.
Она не стала объяснять. Вместо этого она еще раз посмотрела на вяз, на птиц, на золотистые прожилки листьев — и ушла. Ей нужно было подумать. Нужно было понять, что произошло и что с этим делать.
Сад опустел только к вечеру. Садовники ушли, чиновник захлопнул блокнот и отправился в администрацию, женщина со скамейки давно проснулась и побрела домой. Ясиния вернулась, когда над Медным Кулаком сгустилась вечная рыжая мгла, а Маяк начал свою ночную пульсацию — размеренную, спокойную, почти убаюкивающую.
Она села на скамейку напротив вяза.
Росток больше не был пожухлым. За несколько часов он подрос на целую ладонь. Листья — теперь их было не четыре, а семь — светились в темноте слабым золотистым светом, и в этом свете Ясиния видела крошечные тени на земле. Тени листьев. Тени веток. Тень птицы, которая все еще кружила над садом — одна, самая упрямая.
— Откуда ты? — спросила Ясиния у семени. — Откуда берется сила?
Семя, разумеется, не ответило. Но Ясиния чувствовала: ответ где-то рядом. Он в земле, которая помнит Древо Сна. В паре, который помнит ее отца. В воздухе, который помнит Раскол. Сила не бралась ниоткуда — она всегда была здесь. Просто спала. Ждала.
Чего? Может быть, того самого дня, который Ясиния подарила пару. Может быть, того момента, когда она перестала прятаться за декларациями. Может быть, той минуты, когда она взяла семя и опустила его в землю.
Она потрогала пальцем золотистый лист. Он был теплым — не горячим, а по-животному теплым, как шерсть кошки или перья птицы. И он качнулся в ответ на прикосновение, будто узнал ее.
— Ты знаешь меня, — прошептала Ясиния. — Ты знаешь мой запах.
Лист качнулся снова. Или ей показалось.
Она подумала об отце. О том, как он говорил: «Может, из тебя выйдет не только счетовод». О том, как его ладони пахли машинным маслом. О том, как он погиб, потому что не захотел молчать.
Может быть, все это было не зря. Может быть, ее мечта о совах была не детской глупостью, а предчувствием. Может быть, все, что она делала — считала уголь, проверяла декларации, штрафовала капитанов, — было подготовкой. Тренировкой ответственности. Воспитанием силы.
Она не знала. И, возможно, никогда не узнает.
Но вяз был жив. Семя проросло. Птицы вернулись — или что-то, похожее на птиц. И это значило, что она сделала что-то правильное.
Ясиния встала. Поправила очки — красная оправа скользнула вверх. Сверилась с часами: половина двенадцатого. Она провела в саду целый день и даже не заметила.
— Я вернусь, — сказала она вязу и птице, которая все еще кружила в темноте. — Завтра. И послезавтра. И буду приходить, пока ты не вырастешь.
Она не знала, что будет, когда он вырастет. Даст ли он плоды? Будут ли в них семена? Вырастут ли из них новые деревья? Или это просто одно-единственное чудо, которое умрет вместе с ней?
Но теперь — впервые за много дней — у нее была цель. Не отчеты. Не декларации. Не погоня за Хранителями. Цель, которую она выбрала сама.
Древо Сна. Вяз. Совы. Птицы. Сад.
И два оставшихся семени в шкатулке на столе.
У дома ее встретила тишина. Радиатор молчал. Маяк мерно пульсировал за окном. Ясиния сняла китель, завела будильник, положила очки на тумбу. И, прежде чем лечь, открыла шкатулку.
Два семени лежали на зеленом бархате. Одно темное, маслянистое. Другое светлое, почти золотое. И на обоих — сова. Одна смотрела прямо. Другая — вправо.
— Завтра посажу второе, — сказала она. — А третье пока полежит. Пусть будет. На всякий случай.
Она закрыла крышку. И заснула — без снов, без яблочного запаха, без отцовских ладоней. Просто крепким, здоровым сном человека, который сделал за день что-то важное.
Глава 8. Корни и пепел
Вельм ждал её на причале с самого рассвета.
Ясиния поняла это не сразу — сначала она просто заметила грузную фигуру, опирающуюся на чугунную тумбу, и трубку, из которой поднимался сизый дымок. Но когда подошла ближе, разглядела на плечах капитана капли конденсата, осевшие за ночь, и поняла: он простоял здесь не меньше часа. Может, больше. Лицо у него было усталое, глаза красные, но смотрел он бодрее, чем в любой из дней, когда Ясиния приходила к нему с проверкой.
— Капитан, — сказала она, останавливаясь в двух шагах. — Вы хотели меня видеть?
Вельм обернулся. Кивнул на «Серую Сову», которая покачивалась на привязи, и сказал:
— Прогуляемся? Баржа скучает без дела.
Они пошли вдоль причала. Утро было тихое, безветренное — редкость для Седьмого острова, где обычно гуляли сквозняки с Шестого, принося запах паровых лёгких и сероводорода. Сегодня воздух пах иначе: меньше корицы, больше металла, и ещё — чем-то горьковатым, как остывшая зола. Маяк на центральной башне горел ровно, без пульсации, и его зелёный свет смешивался с рыжей дымкой в странный коричневатый оттенок. Ясиния поправила очки и стала ждать. Она знала: Вельм не из тех, кто вызывает просто поболтать.
— Вы заметили? — спросил он наконец и обвёл рукой горизонт. — В городе тихо.
Ясиния кивнула. После Восьмого дня все ждали катастрофы — бунта, голода, новой волны репрессий от Хранителей. Но ничего не случилось. Город замер в странном, неестественном равновесии, которое пугало сильнее открытого хаоса.
— Тихо, — согласилась она. — И что с того?
— А то, что конфликтов стало меньше. — Вельм выбил трубку о перила, и пепел серой струйкой осыпался в воду. — Я сорок лет хожу по воздуху и знаю: когда в Медном Кулаке тихо, это значит, что где-то готовится большая буря. Но сейчас по-другому. Я не чувствую бури. Я чувствую что-то ещё.
— Что именно?
Вельм остановился. Посмотрел на неё — пристально, оценивающе, как смотрел когда-то во время проверок.
— Помните, вы сказали мне в трюме, в тот вечер? «Совы не вернутся, но это не значит, что не будет других птиц». Я тогда не понял. А теперь вижу. Вы что-то сделали, Ясиния. Что-то, чего я не понимаю. Но баржи это чуют. Пар чует. Даже уголь чует. Вчера на Восьмом острове встали три завода. Просто встали. Котлы исправны, давление в норме, а уголь не горит. Засыпаешь полную топку — он лежит и греет, но не горит. Как будто пар отказывается его принимать.
— Пар отказывается? — переспросила Ясиния. — Вы хотите сказать, что это не поломка, а решение?
— Именно. Я говорил с механиками с Восьмого. Старый мастер Торвальд сказал, что пар больше не хочет угля. Что он хочет чего-то другого. — Вельм понизил голос. — Он сказал, что пар бормочет во сне. Вы представляете? Сны у пара. Раньше он просто жил. Теперь он видит сны. И в этих снах нет угля.
Ясиния медленно выдохнула. Вспомнила голос в радиаторе: «Мы хотим, чтобы Внешний Воздух вернулся». Вспомнила шкатулку, появившуюся на столе после сна. Вспомнила вяз, который ожил, когда она посадила семя. Всё это было связано. Пар, сны, семена, Внешний Воздух — всё тянулось в один узел.
— И что Совет?
— А что Совет? Они закрыли заводы на «профилактику». Объявили, что это временные перебои с качеством угля. Но уголь тот же самый, что и месяц назад. Я его вожу, я знаю. — Вельм помолчал и добавил тише: — Они что-то скрывают. Как всегда. Но теперь к этому прибавилось ещё кое-что. Баржи стали своенравными. Моя вчера отказалась подниматься с полным грузом. Полный трюм угля, а она не идёт. Стоит и гудит, как будто обиделась. Я оставил половину груза на причале — пошла. Быстрее, чем обычно. С меньшим грузом, а скорость выше. Ей не нужен уголь. Она хочет другого топлива.
— Какого топлива?
— Не знаю. Пар её теперь другой. Он пахнет не углём, а тем, чем пахнет ваш вяз. Землёй. Лесом. Жизнью.
Ясиния поправила очки. Этот жест уже стал рефлексом.
— Вы были в саду?
— Был вчера вечером. Когда подошёл к вашему вязу, «Серая Сова» загудела. Не сердито, а приветливо. Как будто узнала родню.
Чайки кричали над головой. Где-то далеко, на Первом острове, звонил колокол — размеренно, спокойно, не так, как в Восьмой день.
— Чего вы от меня хотите, капитан? — спросила Ясиния наконец.
— Не знаю. Но я подумал, что вы должны знать. Вы единственная, кто не испугался тогда, в трюме. Единственная, кто говорила с паром и выжила. Единственная, кто посадил что-то в этом проклятом саду и заставил это расти. — Он повернулся к ней и сказал с неожиданной серьёзностью: — Я не знаю, кто вы, Ясиния. Может, Избранная, может, просто упрямая женщина с семенами. Но если вам понадобится помощь — «Серая Сова» к вашим услугам. Бесплатно. В первый и последний раз в моей жизни.
— С чего такая щедрость?
— С того, что мой котёл сегодня утром заговорил. Он сказал «спасибо». За то, что вы сделали в трюме. За то, что услышали. Я сорок лет вожу уголь и думал, что пар — это просто машина. А он живой. И вы это знали до меня. Так что — да, Ясиния. «Серая Сова» ваша. Если понадобится.