Машинист

Машинист

Посвящается тем, кто строил,

и тем, кто ездил по краю.

Максим В.

Глава

Предисловие.

Ленинград стоит на Неве и судьбах. Так говорили старые горожане, и в этой мрачной шутке было больше правды, чем хотелось бы. Болотистая дельта, намывные грунты, подземные реки, закованные в трубы, — всё это создавало особый, зыбкий характер города. Но была под Ленинградом река, о которой не писали в путеводителях. Древнее русло Невы, так называемый Ковенский размыв, лежало на глубине девяноста метров — мощный слой водонасыщенного песка с давлением в несколько атмосфер.

В конце шестидесятых, когда страна готовилась к юбилейному XXIV съезду партии, метростроевцы встали перед выбором: обойти эту подземную хлябь или пробить её насквозь. Обход означал многолетнюю задержку, перенос коммуникаций, снос домов наверху. Пробивка — риск, которого никто до конца не осознавал. Решили заморозить насыщенный водой грунт — так называемый плывун — и пройти сквозь него двумя тоннелями, расположенными один над другим — так требовала экономия скважин и времени.

Ничего подобного мировая практика ещё не знала.

То, что случилось потом, назовут крупнейшей техногенной аварией в истории метростроения. О том снимут фильм-катастрофу, который мальчишки будут смотреть по нескольку раз, не подозревая, что, правда, страшнее любого кино. Но тогда, в апреле семьдесят четвёртого, об этом ещё никто не знал. В том числе и молодой машинист Алексей Ветров, которому через двадцать лет предстояло стать свидетелем финала этой эпопеи.

Часть первая. Заморозка.

Зима девяносто пятого года. Депо «Автово». Я возвращаюсь после рейса. В тоннелях вода уже по колено. Поезда идут по огромной луже, сверху, со свода, капает — вода попадает через воздуховоды прямо в салоны. Пассажиры выходят мокрые и недовольные. Начальство отводит глаза. Я знаю: это конец. И вспоминаю, как всё начиналось.

Впервые я увидел размыв в октябре семьдесят четвёртого. Не сам плывун — а эта подземная жижа: водонасыщенный, подвижный песок, который при вскрытии ведёт себя как тяжелая жидкость, способная затопить всё за считанные часы. Его, говорят, никто не видел и не увидит, пока стоит метро. Я видел. Я видел, как его побеждали.

Мне тогда было двадцать пять лет. Я только получил корочки машиниста и ходил стажёром на красной ветке. Нас, молодых, иногда бросали на хозяйственные работы — не столько для дела, сколько для воспитания. И вот в один из выходных нас выстроили на «Площади Мужества», выдали резиновые сапоги, фонари и повели вниз, туда, куда пассажирам хода нет.

Мы спускались всё ниже и ниже, мимо ржавых вентиляционных труб, мимо бетонных лабиринтов, мимо людей в ватниках. Внизу было холодно, как в холодильнике, и пахло не метро, а скорее как в сварочном цеху. Я сжимал и разжимал кулаки, чтобы разогреть немевшие пальцы. Воздух дрожал от гула мощных насосов.

— Не отставай, — толкнул меня в спину наставник, пожилой машинист. В депо его все звали дядей Мишей — он работал здесь едва ли не с открытия, помнил ещё те времена, когда станции пахли не соляркой, а победой.

Мы вышли в огромный тоннель, где не было путей. Стены были белыми от инея. По ним змеились толстенные трубы, обмотанные в войлок. Сначала гнали «рассол» — хлористый кальций, морозили до минус тридцати. А когда в апреле прорвало плывун, переключились на жидкий азот. Минус сто девяносто шесть. От труб тянуло таким холодом, что дыхание стыло в лёгких. В выработке было промозгло, однако под ногами чавкала вода. Конденсат с заиндевевших конструкций смешивался с откачанной грунтовой жижей, и её не успевала забирать дренажка.

— Сначала «рассолом» пробовали, — коротко сказал дядя Миша. — Хлористый кальций. А после прорыва перешли на жидкий азот с температурой минус сто девяносто шесть по Цельсию. Впервые в мире такое делают. Со всей страны везут. Стратегический материал. Грунт морозят, чтоб не текло.

Он достал папиросу, но закуривать не стал — покрутил в пальцах и убрал обратно. Под землёй не курят.

— Я в сорок третьем, — сказал он вдруг, — в таком же холоде в землянке сидел. Под Великими Луками. Только тогда не азотом землю морозили — страхом. — Он рассказывал, как они три дня сидели в болоте, по горло в воде, и немцы ходили рядом.

Я промолчал. Дядя Миша редко говорил о войне. Только иногда, когда что-то цепляло, обронит фразу — и снова замолкает на недели.

Мы прошли дальше, туда, где тоннель упирался в стену льда. За ней, в полукилометре от нас, лежал тот самый плывун — водонасыщенный песок под давлением в несколько атмосфер, способный резать металл, как наждак. Если его не держать, он выстрелит, как пробка из бутылки, и затопит всё за полчаса. В апреле, говорят, так и случилось.

— Два яруса сделали, — дядя Миша показал рукой куда-то вверх, где тоже угадывался тоннель. — Один над другим. Экономия. Меньше скважин бурить. Времени меньше надо. К съезду партии, видишь ли, надо успеть.

В его голосе не было осуждения. Скорее усталость человека, который привык, что решения принимаются свыше, а расхлёбывают те, кто внизу.

— А просто обойти нельзя было? — спросил я.

— Нельзя, — усмехнулся он. — Там же панельные дома кругом. Наверху — спальные районы. Если в сторону уйти, по верху сносить всё пришлось бы. Институт Советской торговли вон прямо над нами стоит — если б тоннель повело, он бы первым и рухнул. А так — заморозили, и поехали.

Мы развернулись и пошли обратно. У выхода я оглянулся. Белый, заиндевевший тоннель, уходящий в темноту, трубы, люди в телогрейках, копошащиеся у ледяной стены. И тишина, которую разрывал только гул насосов.

Через год с небольшим эта станция должна была стать одной из первых в стране односводчатых — с высоким волнистым сводом, серым мрамором на стенах и светильниками, похожими на чаши вечного огня. Говорят, архитекторы задумали её как памятник мужеству ленинградцев.

Сейчас я понимаю: это был не просто участок метро. Это была плотина, построенная наспех, чтобы удержать океан. И мы все — инженеры, проходчики, машинисты — знали, что океан никуда не делся. Он просто ждал.

В апреле семьдесят четвёртого, за полгода до того, как я спустился в тот тоннель, океан уже пробовал на зуб эту плотину.

Я узнал об этом случайно. Сидел в депо после смены, пил чай. В углу висел репродуктор, по которому обычно передавали расписания и объявления. А тут вдруг — телефонный звонок, включённый на всю громкость. Видно, диспетчер забыл переключить.

— Алло! Управление? Говорят с двести тринадцатой. В шахту прорвалась вода! Авария!

Голос в трубке был напряжённый, с хрипотцой.

— Есть пострадавшие?

— Нет. Пока нет...

Я замер с кружкой в руке. Двести тринадцатая — это как раз там, где мы недавно были.

— Должно быть, скважина лопнула, и только, — сказали из управления.

— Да нет же! Земля в шахте поплыла! Это — плывун!

— Сейчас выезжаем!

Репродуктор щёлкнул и замолчал. Я поставил недопитый чай и вышел на улицу. Курить не хотелось. Просто стоял и смотрел на тёмное небо.

Позже, от товарищей по работе, я узнал все подробности. Восьмого апреля, в половине пятого вечера, проходчики из бригады Виктора Смирнова бурили разведочную скважину в нижнем ярусе. Бур ушёл в породу, а когда его вытащили, из дыры стеной ударила вода.

В тот день в верхнем тоннеле работал бригадир Константин Белов. Он потом рассказывал: «Вдруг примерно в воловине пятого ко мне подбегает начальник участка. Говорит: "Константин, быстро спускайся вниз со всей бригадой. Там ЧП". Спустились, я услышал треск породы. Тех, кто работал в нижнем тоннеле, уже не было: они успели эвакуироваться. Включил мотор, чтобы закрыть затвор, а он не работает. Мой коллега подцепил к электровозу трос, рванул — и затвор закрылся. Тут же пошла вода с песком».

Плывун пёр как обезумевший зверь — двести кубов в час. Затопило километр тоннеля за считанные часы. Спасаясь от дальнейшего разрушения, метростроевцы возвели бетонные пробки толщиной по три метра, запечатав аварийный участок. Наверху, на площади Мужества и Политехнической улице, земля просела на три метра. Воронка размером четыреста на двести метров пожрала асфальт, трамвайные пути, тротуары. Это был огромный участок, который и вообразить сложно. Но это было так. У НПО «Аврора» стены треснули, и часть здания просто рухнула внутрь. Административный корпус завода «Красный Октябрь» разрушился полностью. Говорят, люди в панике выбегали из домов.

Их потом не стали сносить. Корпуса «Авроры» так и стоят до сих пор, заложенные кирпичом, как памятник той ночи. Если ехать по Политехнической, можно увидеть — глухие стены, за которыми пустота.

Чтобы спасти город, тоннели тогда затопили специально — закачали водопроводную воду, чтобы давление внутри и снаружи сравнялось, и земля перестала оседать. А потом, через полтора года, всё повторили заново. Снова азот, снова трубы, снова ледяные стены. Говорят, министр транспортного строительства Иван Орлов прилетал в Ленинград, пытался уговорить первого секретаря обкома Григория Соколова отложить пуск хотя бы на год, но тот отказался.