Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 5

Ирис стояла рядом, и её лицо было бледным, почти прозрачным в серебристом свете, и в глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — отражались тысячи мерцающих огней. Она не дышала. Смотрела. Сжимала посох так, что костяшки побелели. Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями, с тёмными пятнами на коже — дрожали. Не от холода — от того, что она видела. От того, что она понимала. От того, что она не могла объяснить.

— Это Библиотека, — прошептала она, и голос её был тихим, почти неслышным, но в этой тишине, в этом молчании, в этом отсутствии звука, каждое слово звучало как удар. — Библиотека без книг. Я читала о ней. В свитках Ордена. Агата говорила, что это миф. Что это легенда. Что это сказка, которую рассказывают Стражам, когда они слишком много знают и слишком мало понимают. Я не верила. Я думала, что это просто… образ. Метафора. Но это не метафора. Это здесь. Это реально. И мы стоим в ней.

— Что здесь хранится? — спросил Хьялмар, и голос его был низким, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась усталость — глухая, беспросветная, как у человека, который слишком долго сражался и не знал, когда это кончится. — Книги? Свитки? Знания? Или… что?

— Память, — ответила Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на благоговение. — Память мира. Каждая сфера — это момент. Каждая сфера — это выбор. Каждая сфера — это смерть. Или жизнь. Или то и другое вместе. Те, кто строил это место, не записывали знания на бумагу — они запечатывали их в зеркало. В отражение, которое помнит. В отражение, которое не исчезает. В отражение, которое ждёт, когда кто-нибудь придёт и посмотрит.

IV

Стурла, поддерживаемый Хьялмаром за здоровое плечо, сделал шаг вперёд. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Левая рука — перевязанная, зафиксированная полосами ткани — висела плетью, безжизненная, бесполезная, почти мёртвая. Но он не жаловался. Никогда не жаловался. Даже когда думал, что они не видят. Они видели. Они все видели. И молчали.

— Я хочу коснуться, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как просьба. — Одной. Самой маленькой. Той, что у края. Я не буду мешать. Я только… прикоснусь. Может быть, она покажет мне что-то. Мою жену. Моих детей. Мою смерть. Или жизнь, которая могла бы быть, если бы я не пошёл в Пустошь. Я не знаю. Но я хочу попробовать. Можно?

Эйнар смотрел на него долго, изучающе. В его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — было что-то, чего Стурла не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Понимание. Он понимал это желание. Желание заглянуть внутрь. Желание увидеть то, что спрятано. Желание узнать то, что забыто. Даже если это знание убьёт. Даже если оно исчезнет. Даже если оно станет пылью.

— Попробуй, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Но осторожно. Не дави. Не торопись. Сфера сама решит, показывать тебе что-то или нет. Если она почувствует насилие — она закроется. Или не закроется — взорвётся. Или не взорвётся — заберёт тебя. Я не знаю. Я никогда не был здесь. Но я чувствую. Они живые. И живые не любят, когда к ним прикасаются без спроса.

Стурла кивнул — медленно, тяжело, как качается старая ветка на ветру, как качается память под тяжестью лет. Он отпустил плечо Хьялмара, сделал шаг вперёд. Остановился перед маленьким, каменным пьедесталом, на котором стояла сфера размером с кулак. Цвет её был бледно-голубым, как небо в Терновой Гриве в тот день, когда он уходил на войну. Он помнил это небо. Он помнил, как смотрел на него в последний раз. Он помнил, как его жена сказала: «Возвращайся». Он не вернулся. Он пошёл в Пустошь. Он стал пылью. Или не стал — но уже не был тем, кем был.

Он протянул руку — правую, здоровую, сильную — и коснулся сферы.

Пальцы встретили холод. Не такой, как в Зеркальном Склепе, где холод был отсутствием тепла. Другой. Холод, который был присутствием чего-то другого. Чего-то, что было раньше. Чего-то, что помнило то, что забыли боги. Сферы замерцала — слабо, едва заметно, как мерцает умирающий уголь, когда ветер на мгновение раздувает пламя, — и погасла. Стурла отдёрнул руку. Его лицо было бледным, почти белым, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была не боль. Растерянность. Он ничего не увидел. Ничего не почувствовал. Только холод. Только пустоту. Только ожидание.

— Она не показала мне, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание. — Она… не узнала меня. Или узнала, но не захотела показывать. Или захотела, но не смогла. Я не знаю. Я — не тот, кто может прикасаться к сферам. Я — слишком живой? Или слишком мёртвый? Или слишком… пустой? Не как ты — по-другому. Моя пустота — это не дар. Это отсутствие. Просто отсутствие. И сфера это почувствовала.

Шестой, Страж, который стоял в стороне и чья гладкая, бледная маска без глаз была обращена к сферам, медленно покачал головой. Его доспех — чёрный, маслянистый, покрытый глубокими трещинами, из которых сочилась пыль, серая, маслянистая, поющая — пульсировал слабее, чем в Зеркальном Склепе. Намного слабее. Почти незаметно. Как будто он тоже чувствовал это место. Как будто он знал его. Как будто он помнил.

— Сферы открываются не всем, — сказал Шестой, и его голос — скрипучий, старый, как старая, проржавевшая дверь, которую не открывали века, — прозвучал неестественно громко в этой тишине. — В Чёрных Зеркальных Залах я видел таких, как ты. Воинов, которые пытались прикоснуться к мёртвым сферам. Они не чувствовали ничего. Только холод. Только пустоту. Только разочарование. Но здесь сферы живые. И они выбирают, кому открываться. Ты не подошёл. Не потому, что ты плохой. Потому, что твоя память не нужна Библиотеке. Или уже есть. Или будет. Неважно. Просто — не сейчас.

Шестой замолчал. Эйнар смотрел на него, и в затылке пульсировало — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола. Он знал, что сейчас должно случиться что-то важное. Что-то, что изменит всё. Или не изменит ничего. Но что-то случится.

Часть вторая. Сферы памяти

V

Эйнар стоял перед ближайшей сферой — серебристо-белой, с голубоватыми прожилками, которые пульсировали в такт его дыханию. Он не касался её. Не решался. Пальцы дрожали. Он чувствовал, как пустота внутри него — та самая, которая жила в нём теперь, когда его отражение исчезло, а тень стала короткой, как обрубок пальца, — тянется к сфере, как рука тянется к теплу, как память тянется к забытому имени, как надежда тянется к невозможному.

— Ты должен, — сказала Ирис, и голос её был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Но в этой ровности, в этом спокойствии, была уверенность. Она знала. Или чувствовала. Или просто верила. — Ты — пустой. Твоя пустота — это не отсутствие. Это ключ. Сферы откроются тебе. Они ждали тебя. Вечность. Не бойся. Я рядом. Я не дам тебе исчезнуть. Даже если сфера попытается забрать тебя. Я вытащу. Клянусь.

Эйнар смотрел на неё долго, изучающе. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — он увидел то, чего не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Веру. Веру в него. Веру в то, что он сможет. Веру в то, что он не сломается. Веру в то, что он не исчезнет. Он кивнул — коротко, резко, как отдают честь. Протянул руку. Коснулся сферы.

Мир гаснул не постепенно, как гаснет день, когда солнце уходит за горизонт и тени становятся длиннее, а тишина — глубже. И не внезапно, как обрывается струна на старых гуслях, когда пальцы музыканта застывают в последнем аккорде, а эхо ещё дрожит в воздухе, но уже неживое, не тёплое, не настоящее. Мир исчез. Не рассыпался — исчез. Как будто кто-то невидимый, огромный, живущий в самой ткани реальности, взял и выключил его. Выключил свет. Выключил звук. Выключил время.

Эйнар стоял в пустоте. Абсолютной, всепоглощающей, без границ, без оттенков, без дна. Пустоте, которая была не пустотой — ожиданием. Ожиданием тех, кто придёт. Ожиданием тех, кто осмелится. Ожиданием тех, кто не боится. Он стоял посреди этой пустоты — не ногами, а волей, как проходят сквозь сон, как проходят сквозь видения, как проходят сквозь пустоту. И в этой пустоте, в этой глубине, в этом ожидании, он увидел не смерть — свет.

Свет был золотым. Тёплым. Живым. Он не резал глаза, не заставлял щуриться, не ослеплял. Он просто был. Как память, которая не болит, но и не радует. Как прощание, которое уже случилось, и осталась только тишина. И в этом свете, в этой глубине, в этом ожидании, проступила фигура. Не человек — форма. Не лицо — присутствие. Силуэт, сотканный из света и теней, из памяти и забвения, из начала и конца. Силуэт, который сидел за огромным, бесконечным станком.

VI

Ткач. Эйнар не знал этого слова, но оно пришло само. Оно всплыло из глубины, где жил его дар, где пульсировала пустота, где не было ни слов, ни образов, ни времени. Ткач. Тот, кто ткёт. Тот, кто создаёт. Тот, кто помнит.

Станок был огромным — необъятным, бесконечным. Он уходил вверх, в золотистую, мерцающую высь, и вниз, в такую же золотистую, мерцающую бездну. На станке были натянуты нити. Тысячи, десятки тысяч, миллионы тончайших, серебристых нитей, которые переплетались, расходились, сходились в узлы, обрывались, начинаясь заново. Нити были живыми. Они пульсировали — в такт дыханию ткача, в такт его сердцу, в такт той тишине, которая висела над этим местом, как саван, как туман, как проклятие.

Ткач молчал. У него не было лица — только гладкая, бледная поверхность, как у Стражей, но не чёрная, маслянистая, а светлая, почти прозрачная. Он был сделан из того же света, что и нити. Из того же света, что и станок. Из того же света, что и память, которая никогда не умирает, потому что ей некому умирать. Ткач смотрел на Эйнара. Эйнар чувствовал этот взгляд. Не глазами — пустотой. Пустота внутри него отзывалась, резонировала, пела в унисон с этим древним, забытым светом.

И вдруг Эйнар понял. Не услышал — понял. Без слов. Без образов. Без времени. Понял, что нити — это судьбы. Понял, что уток — это время. Понял, что основа — это память мира. Понял, что станок — это Первое Зеркало. То самое, которое разбилось. То самое, от которого пошёл Распад. То самое, которое он искал всю жизнь. Или не искал — но нёс в себе. Или нёс, но не знал. Или знал, но не мог вспомнить.

Ткач остановился. Его руки — длинные, тонкие, с пальцами, которые сгибались в суставах, которых у людей не бывает, — замерли над нитями. Он смотрел на Эйнара, и в его взгляде, в этом отсутствии взгляда, было что-то, от чего Эйнару стало холодно. Не угроза — знание. Ткач знал, кто он. Ткач знал, зачем он пришёл. Ткач знал, что будет дальше. Или не будет — но знал. Или знал, но не мог изменить. Или не знал, но делал вид.

VII

Потом ткач поднял руку. В его пальцах — длинных, тонких, с суставами, которых у людей не бывает, — вспыхнула искра. Маленькая, золотая, горячая. Искра, которая была не искрой — началом. Искра, которая была не началом — памятью. Искра, которая была не памятью — пустотой. Она пульсировала — в такт сердцу ткача, в такт дыханию станка, в такт той тишине, которая висела над этим местом, как саван, как туман, как проклятие.

Ткач посмотрел на искру. Потом на Эйнара. Потом снова на искру. И в этом взгляде, в этом молчании, в этом ожидании, Эйнар понял: это не просто искра. Это первая смерть. Первая трещина. Первое отражение, которое не отразило. Искра упала.

Она падала медленно, тяжело, неотвратимо, как падает время, когда его никто не считает, как падает память, когда её некому помнить, как падает надежда, когда не на что надеяться. Она падала на полотно станка — на серебристые, тонкие нити, которые переплетались, расходились, сходились в узлы, обрывались, начинаясь заново. И когда она коснулась нитей, они загорелись.

Не пламенем — пустотой.

Нити не сгорели — они исчезли. Не рассыпались в прах, не превратились в пыль, не запели. Просто перестали быть. Вместо них — чёрные, маслянистые провалы. Трещины. Раны. Распад. Эйнар смотрел на эти провалы, и в затылке пульсировало — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола. Он знал эти провалы. Он видел их на карте. Он запечатывал их своей волей и чужой памятью. Он нёс их в себе. В своей пустоте. В своей тени. В своём имени, которое исчезало быстрее, чем он успевал его произнести.

— Это ты, — сказал ткач. Впервые за всё время. Впервые за вечность. Голос его был низким, тягучим, как смола, как та настойка немоты, которую влила в него Хельга у ворот Терновой Гривы. Голос не шёл из горла — из пустоты. Из той самой пустоты, которая жила внутри Эйнара. Из той самой пустоты, которая ждала, чтобы поглотить его. — Ты — прореха. Ты — дыра. Ты — первая искра, которая упала не туда. Ты — моя ошибка. Или не моя. Или не ошибка. Какая разница? Ты здесь. Ты смотришь. Ты помнишь. Ты не можешь забыть. И это твоё проклятие. И твой дар. И твоя пустота.

VIII

Эйнар хотел закричать. Не от страха — от того, что он понял. Понял, что его дар — не проклятие и не благословение. Его дар — это прореха. Прореха в ткани мира, через которую сочится Распад. Каждое его видение — это не просто взгляд в будущее. Это трещина. Каждая его запечатка — это не просто закрытие провала. Это отсрочка. Каждое его дыхание — это не просто жизнь. Это утечка. Он истекал пустотой. И он не знал, как остановить это. Не знал, можно ли остановить. Не знал, нужно ли.

Но он не закричал. Он стоял посреди пустоты, сжимая пустые руки, и смотрел на ткача, на станок, на нити, которые горели и исчезали, на провалы, которые росли, разрастались, съедали здоровую плоть мира. И в этом взгляде, в этом молчании, в этом ожидании, было что-то, от чего ткач замер. Его гладкое, бледное лицо — если это можно было назвать лицом — дрогнуло. Не улыбка — намёк. Не намёк — вопрос.

— Ты не боишься? — спросил ткач, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на удивление.

— Нет, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я уже боюсь. Я боюсь не смерти — забвения. Боюсь, что моё имя исчезнет. Что никто не вспомнит, кто я. Что я стану просто пылью. Песней. Пустотой. Но я не боюсь тебя. И не боюсь правды. Правда — это единственное, что остаётся, когда всё остальное исчезает. Я пришёл за правдой. Покажи мне её. Или не показывай — но не лги. Ложь тяжелее правды. Ложь убивает. Ложь заставляет сомневаться. А сомнение в Пустоте — это смерть. Медленная. Тяжёлая. Беспамятная.

Ткач молчал. Долго. Так долго, что Эйнар начал считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять, десять, двадцать. Потом ткач медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, пустой, — сказал ткач, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на уважение. — Я покажу тебе. Не всё — только то, что ты сможешь вынести. Не сейчас — когда ты будешь готов. Не здесь — там, где кончаются сферы и начинается Хранитель. Иди. И помни: то, что ты увидел, — не сон. Не видение. Не ложь. Это память. Память мира, который умирает, но не хочет исчезать. Ты — часть этой памяти. Ты — прореха. Ты — дыра. Но ты — и ключ. Единственный. Не потеряй себя раньше времени.

Свет погас. Пустота схлопнулась. Эйнар открыл глаза.

IX

Он лежал на чёрном, гладком полу, и его лицо было мокрым от пота, несмотря на холод. Из носа текла кровь — тёмная, густая, почти чёрная — и капала на камень, отражаясь в серебристом свете, множась, распадаясь, собираясь заново. Ирис стояла на коленях рядом, её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями, с тёмными пятнами на коже — перевязывали его раны, втирали золу, шептали молитвы, держали за руку, которая уже не могла держать в ответ.

— Ты вернулся, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на облегчение. — Ты вернулся, Эйнар. Я думала… я боялась… я не знала… но ты вернулся. Ты жив. Ты дышишь. Ты помнишь. Этого достаточно.

— Достаточно, — ответил он, и голос его был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным. — Я видел Ткача. Я видел станок. Я видел первую искру. Я видел, как мир стал дырявым. Я видел, кто я. Прореха. Дыра. Память, которая умирает. Или не умирает — просто истекает. Я видел… я видел слишком много. И слишком мало. Я не знаю, что делать с этим знанием. Не знаю, как его нести. Не знаю, как не сломаться.

— Ты не сломаешься, — сказала Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную уверенность. — Ты не сломался в Зеркальном Склепе. Ты не сломался у Врат Безмолвия. Ты не сломался, когда запечатывал провалы. Ты не сломаешься сейчас. Потому что ты — не один. Я здесь. Мы здесь. Мы помним. Мы идём. Мы не сдаёмся.

Она взяла его за руку — холодную, дрожащую, почти мёртвую — и прижала к своей груди. Там, где билось сердце. Ровно, спокойно, в такт её дыханию, в такт её памяти, в такт её любви. Эйнар чувствовал этот пульс — слабый, но живой, как обещание. И этот пульс был единственным, что держало его здесь, не давало провалиться обратно в пустоту, где ткач смотрел на него и ждал, когда он сдастся.

— Спасибо, — сказал он, и слово это прозвучало странно, чужеродно в этом месте, где благодарили только за кровь и жизнь, а за слова — никогда. — Спасибо, что не дала мне исчезнуть. Спасибо, что держала, когда я падал. Спасибо, что помнила моё имя, когда я сам забыл.

— Не благодари, — ответила она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную правду. — Это не подарок — это необходимость. Если ты исчезнешь — я останусь одна. А одна в Пустоте — это смерть. Или исчезновение. Или то и другое вместе. Я не хочу исчезать. Я хочу идти с тобой. До конца. Что бы ни случилось.

Часть третья. Осознание

X

Хьялмар стоял в трёх шагах, сжимая боевой посох, и его лицо было бледным, измождённым, с глубокими царапинами на щеке. Он смотрел на Эйнара, на Ирис, на сферы, которые пульсировали в такт его сердцу, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Понимание. Он понял, что Эйнар видел что-то важное. Что-то, что изменило его. Что-то, что сделало его старше. Не телом — душой. Не душой — памятью. Не памятью — временем.

— Седых волос прибавилось, — сказал он, и голос его был низким, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась усталость — глухая, беспросветная, как у человека, который слишком долго сражался и не знал, когда это кончится. — Целая прядь. Белая. Как снег, которого никогда не было в Пустоте. Как пепел, который остаётся после того, как пламя сжирает всё. Как память, которая умирает, когда некому её помнить. Ты платишь, пустой. Каждый раз. За каждое видение — седой волос. За каждую запечатку — прядь. За каждую правду, которую ты видишь, — годы. Ты знал. Ты не сказал. Ты нёс это один. Почему?

— Потому что это не имело значения, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Потому что если бы я сказал — вы бы не поверили. Или поверили, но не пошли бы за мной. Или пошли, но сомневались. А сомнение в Пустоте — это смерть. Медленная. Тяжёлая. Беспамятная. Я не хотел, чтобы вы сомневались. Я хотел, чтобы вы шли. И вы шли. Вы здесь. Мы здесь. Этого достаточно.

Хьялмар смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Ты сильнее, чем я думал, пустой, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на уважение. — Или глупее. Или то и другое вместе. Ты готов умереть молча, только чтобы мы не сомневались. Ты готов исчезнуть, только чтобы мы дошли. Ты готов стать пылью, только чтобы мы помнили. Это… это дорогого стоит. Или ничего не стоит. Не знаю. Но я запомню. Я запомню тебя, пустой. Не пустым — человеком. Который отдал себя, чтобы мы не потерялись. Который пожертвовал временем, чтобы мы успели. Который стал старым, чтобы мы остались молодыми. Я запомню. Клянусь. Или не клянусь. Какая разница? Ты всё равно идёшь. Ты всё равно не остановишься. Ты всё равно не сдашься. Я запомню. Этого достаточно.

XI

Ирис закончила перевязывать рану, втерла золу в седую прядь, замазала, скрыла, спрятала. Теперь, если не присматриваться, можно было подумать, что его волосы — просто серые, уставшие, но не белые. Не мёртвые. Не старые. Она знала, что это ненадолго. Что зола сотрётся, смоется потом, осыплется, когда он будет бежать от очередного Сторожевого Пса. Что рано или поздно все увидят правду. Что правда убьёт веру. А без веры они не дойдут. Но сейчас, в этой Библиотеке без книг, в этом серебристом свете, в этом присутствии тысяч сфер, которые помнили всё, она могла притворяться. Могла верить, что всё будет хорошо. Что они успеют. Что они выживут. Что он не исчезнет.

— Нам нужно идти дальше, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы не можем оставаться здесь вечно. Сферы показали тебе то, что должны были показать. Ткач сказал то, что должен был сказать. Дальше — Хранитель. Я чувствую. Он ждёт. Он знает, что мы пришли. Он готовится. Мы должны быть готовы.

Эйнар поднялся. Его ноги дрожали — мелко, нервно, в такт сердцу, которое колотилось где-то в горле. Но он стоял. Он стоял. Это было главным. Он посмотрел на сферы — на тысячи, десятки тысяч сфер, которые пульсировали в такт его дыханию, в такт его сердцу, в такт его пустоте. И в этой пульсации, в этом мерцании, в этом ожидании, было что-то, от чего ему захотелось поклониться. Не сфере — памяти. Не памяти — правде. Не правде — себе. Или не себе — тем, кто был до него. Тем, кто создал это место. Тем, кто запечатал знания в зеркале, чтобы они не исчезли. Тем, кто верил, что когда-нибудь кто-нибудь придёт и вспомнит.

— Прощайте, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как молитва. — Я не знаю, увижу ли я вас снова. Но я запомню. Ваш свет. Вашу тишину. Вашу память. Вы дали мне знание. Вы показали мне правду. Вы не дали мне сломаться. Спасибо.

Он повернулся к проходу. Тому самому, который открылся в дальней стене, когда он коснулся чёрной сферы. Проход был узким, тёмным, давящим. Он пах озоном и старой кровью, и ещё чем-то, сладковатым, приторным, почти тошнотворным — запахом того, что умирало, но не хотело исчезать. Запахом Хранителя. Или не Хранителя — того, что ждало за стенами. Или не ждало — просто присутствовало. Или присутствовало — но не дышало.

— Я завяжу тебе глаза, — сказала Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на вопрос.

— Завяжи, — ответил Эйнар. — Я не хочу видеть Хранителя. Не хочу видеть его лицо. Не хочу видеть его форму. Не хочу видеть его пустоту. Я хочу идти вслепую. С тобой. Как раньше. Как всегда. Ты — мои глаза. Ты — моя память. Ты — моя тень. Веди меня.

XII

Ирис взяла повязку — ту самую, старую, потрескавшуюся, пропитанную потом и запёкшейся кровью. Она посмотрела на неё долго, изучающе. Ткань была тёплой — не просто тёплой, а живой. Она помнила его лицо. Она помнила его глаза. Она помнила его страх. Она сложила ткань в несколько слоёв, проверила — достаточно ли плотная, чтобы не пропускать свет, но не настолько, чтобы давить на глаза. Подошла к Эйнару. Встала на цыпочки — он был выше, намного выше, но она не просила его нагнуться. Она сама дотянулась.

— Закрой глаза, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

Он закрыл глаза. Она приложила ткань — сначала левому, потом правому. Пальцы её дрожали. Не от холода — от того, что она собиралась сделать. Она не знала, что будет. Не знала, поможет ли повязка. Не знала, выживет ли он. Но она знала одно: она должна попробовать. Потому что если она не попробует — он увидит Хранителя. А если он увидит Хранителя — он исчезнет. А если он исчезнет — она останется одна. А одна в Пустоте — это смерть. Или исчезновение. Или то и другое вместе. Она не хотела исчезать. Она хотела идти с ним. До конца. Что бы ни случилось.

Она завязала узел — сложный, надёжный, такой, который мог развязать только он. Затянула — крепко, почти больно. Ткань впилась в кожу, оставляя красные, воспалённые следы. Эйнар не жаловался. Он стоял неподвижно, как изваяние, как статуя, как память. Его веки под тканью дрожали — мелко, нервно, в такт сердцу, которое колотилось где-то в горле. Но он не поднял руку. Не попытался снять повязку. Он доверял ей. Полностью. Абсолютно. Безнадёжно.