Спиритический сеанс

Три жертвы — молодые женщины от двадцати до двадцати восьми лет. Тела найдены на солончаках к северу от города: в августе, сентябре и октябре восемьдесят шестого. Характерная деталь, давшая убийце прозвище: губы жертв зашиты грубой бечевой — стежки аккуратные, равномерные, как портновский шов. Следствие длилось восемь месяцев. Главный подозреваемый — некий Томас Клифф, местный житель — бесследно исчез в ноябре того же года, до предъявления обвинения. Дело закрыто в восемьдесят седьмом за отсутствием доказательной базы.

Третья жертва не была найдена.

Прочитал дважды. Закрыл ноутбук и долго сидел, глядя на поверхность кухонного стола — на царапину у правого края, которую знал наизусть: Элеонора однажды поставила туда горячую кастрюлю и потом долго расстраивалась.

Третья жертва не была найдена.

Сара Хилл сидела вчера вечером за этим же столом, смотрела в тёмный угол и беззвучно произносила губами имя. Её сестра была старше на четыре года, звали её Дороти, и Дороти исчезла — когда? В восемьдесят шестом. В октябре восемьдесят шестого.

Открыл блокнот.

Написал: Дороти Хилл. Октябрь 1986. Подчеркнул. Ниже: Третья.

Поставил точку. Посмотрел на страницу.

За окном туман лежал на нижнем городе плотным белым слоем — сквозь него едва угадывались крыши складов, и ещё дальше, совсем смутно — тёмная горизонтальная полоса моря. С севера, едва ощутимо, тянуло чем-то — не запахом даже, просто намёком на запах: сырым, йодистым, чуть сладковатым.

Гарри встал, подошёл к окну и закрыл форточку.

Запах остался.

В то же утро, в семь сорок пять, Марджори Кертис стояла у окна своей гостиной и смотрела на Клифф-роуд.

Она не спала с половины второго.

Это случалось с ней — бессонница была старой знакомой, приходившей в определённые периоды с той же пунктуальностью, с какой она сама являлась на деловые встречи. Обычно умела с ней справляться: читала, молилась, перебирала список дел на следующий день — всё это помогало, создавало ощущение порядка, который был для неё не просто привычкой, а несущей конструкцией, на которой держалось всё остальное.

Сегодня ночью не помогло ничего.

Она стояла у окна и смотрела на дорогу, уходящую вниз, к порту, — на мокрую брусчатку, на жёлтый конус фонаря, который в тумане расплывался в бесформатное пятно, на тёмный силуэт конторы внизу. Смотрела на это здание и думала о том, о чём не думала сорок лет — не потому что забыла, а потому что научилась не думать так же методично и тщательно, как научилась составлять завещания и держать спину прямо.

NEEDLE.

Пять букв. Блюдце двигалось уверенно — не так, как двигается блюдце под дрожащими руками испуганных людей, а иначе: целенаправленно, почти деловито, как будто то, что им управляло, знало, что хочет сказать, и говорило без лишних слов.

Она знала это слово.

Конечно, знала — оно было частью того, что она сорок лет держала под замком в той части себя, куда не заходила. Игла. Портновская игла. И запах — тот запах в комнате под конец, который она узнала мгновенно и который заставил её сжать пальцы на колене так, что ногти оставили на ладони четыре маленьких полумесяца.

Внизу, на Клифф-роуд, что-то мелькнуло.

Марджори прищурилась.

Ничего. Туман, фонарь, мокрая брусчатка. Просто туман.

Она отошла от окна, села в кресло и сложила руки на коленях. Посмотрела на часы — без пяти восемь. Часы шли точно, она проверяла их каждую неделю. Всё было на месте. Всё было как всегда.

Закрыла глаза и начала перебирать список дел на понедельник.

На третьем пункте остановилась.

Встала, подошла к секретеру, открыла нижний ящик — самый нижний, под стопкой рождественских открыток — и достала небольшую записную книжку в кожаном переплёте. Старую. Страницы пожелтели, кожа потрескалась по углам. Не открыла — просто держала, как держат вещь, которую нельзя выбросить и невозможно читать.

Потом убрала обратно. Задвинула ящик. Вернулась в кресло.

За окном туман стоял на месте.

Эллен Тейлор в то же утро сидела за кухонным столом с третьей чашкой кофе и старой папкой перед собой.

Папка была открыта.

Доставала её нечасто — два, может быть, три раза за последние двадцать лет — и каждый раз убирала обратно с тем же чувством: смотрела на что-то, от чего следовало отвести взгляд, но не отвела. Внутри были копии — не оригиналы, оригиналы остались в архиве коронерской службы, но она сняла копии в восемьдесят седьмом, когда дело закрывали: инстинкт не позволил отпустить незакрытое дело без следа.