Контора беспокойных дел. «Скрип половиц»

Sintetica /

Контора беспокойных дел. «Скрип половиц»

12

ГЛАВА 1. ОТДЫХ НА РЕКЕ

Солнце только начинало подниматься над крышами Эдэма, когда Морис, Джек и Элис выехали за городские ворота. День обещал быть тёплым, ясным, без дождя — редкое летнее утро, когда можно забыть о делах и просто дышать. Небо было чистым, голубым, без единого облака. Воздух пах свежестью, травой и чем-то цветущим — может, липы начали распускаться где-то в садах.

— Ты уверен, что рыба там есть? — спросил Джек, перекидывая удочку с плеча на плечо. Удочка была старой, потрёпанной, но верной — служила ему уже много лет.

— Говорят, есть, — ответил Морис.

— Кто говорит?

— Люди.

— А ты сам проверял?

— Нет.

— Тогда откуда знаешь?

— Доверяю людям.

Джек хмыкнул.

— Зря.

Элис засмеялась.

— Вы как дети, — сказала она. — Вечно спорите.

— Он начинает, — сказал Джек.

— Он продолжает, — сказал Морис.

— Хватит, — сказала Элис.

— Хватит, — повторил Джек.

Река Тихая находилась в часе езды от Эдэма, за небольшим леском. Дорога шла через поле, потом через берёзовую рощу, потом снова полем. Место было живописным — берега пологие, песчаные, вода прозрачная, на дне видны камни и песок. Несколько ив склоняли ветви к воде, создавая тень. Здесь любили отдыхать горожане по выходным, но сегодня, в будний день, никого не было.

Морис выбрал место на песчаной косе, воткнул удочку в песок, сел на траву. Трава была мягкой, ещё влажной от утренней росы.

— Красиво здесь, — сказала Элис, расстилая одеяло. На одеяло она поставила корзину с едой и кувшин с чаем.

— Красиво, — согласился Джек. — Только рыбы нет.

— Подожди.

— Ждать я умею.

Он сел рядом, забросил удочку. Поплавок упал в воду, замер.

Тишина. Только вода плещет о берег, только птицы поют в лесу. Солнце поднимается выше, становится теплее. Где-то вдалеке пролетела цапля, тяжело взмахивая крыльями.

— Хороший день, — сказал Морис.

— Хороший, — ответила Элис.

— Давно мы не отдыхали.

— Давно.

— Надо чаще.

— Надо.

Джек дёрнул удочку.

— Есть! — крикнул он.

Вытащил маленькую плотвичку, посмотрел на неё, вздохнул.

— Мала, — сказал он.

— Отпусти, — сказала Элис.

— Жалко.

— Отпусти, вырастет.

Джек вздохнул, снял рыбу с крючка, отпустил обратно в воду. Плотвичка плеснула хвостом и скрылась в глубине.

— Будет большая, я её поймаю, — сказал он.

— Если доживёт.

— Доживёт.

Они замолчали.

Солнце поднялось выше, стало припекать. Элис достала из корзины пирожки с мясом, налила чаю в кружки.

— С мясом? — спросил Джек, беря пирожок.

— С мясом, — ответила Элис.

— Хвала богам.

Он откусил половину, зажмурился от удовольствия.

— Хорошие пирожки.

— Я знаю.

— Ты их сама пекла?

— Нет. Купила у булочника.

— Тогда ему хвала.

— Ему.

Морис взял пирожок, откусил, запил чаем.

— Хорошо, — сказал он.

— Хорошо, — согласился Джек.

Из леса выехал всадник. Молодой парень лет двадцати, в синей форме почтальона, с сумкой через плечо. Лошадь его была гнедой, чуть потной — видно, гнал во весь опор.

Он остановил лошадь, спешился, подошёл к ним.

— Морис? — спросил он.

— Да, — ответил Морис, поднимаясь.

— Вам письмо. Срочное. Городской голова Белокаменска велел доставить немедленно.

Парень протянул конверт, развернулся, вскочил на лошадь и уехал, не дожидаясь ответа.

Морис разорвал сургучную печать, развернул письмо. Бумага была плотной, дорогой, с водяными знаками. Почерк каллиграфический, с завитушками.

— Что там? — спросил Джек, дожёвывая пирожок.

— Город Белокаменск, — ответил Морис, пробегая глазами строки. — Старый дом на Рыбной улице. Жильцы жалуются на скрип половиц. Скрип повторяет шаги умерших. Дети просыпаются ночью от страха, видят силуэты.

— Какие силуэты? — спросила Элис.

— Пишут — девочки. С чёрными волосами, в белом платье.

— Жуть, — сказал Джек.

— Жуть, — согласилась Элис.

Морис свернул письмо, сунул в карман.

— Едем.

— Сейчас? — спросил Джек, глядя на недоеденный пирожок.

— Сейчас.

— А рыба? — Джек показал на удочки.

— Рыба подождёт.

— А пирожки?

— Возьмём с собой.

Джек вздохнул, начал собирать удочки. Свернул леску, спрятал крючки, замотал удилища тряпицей.

— Выходной испортили, — проворчал он.