Новый рассвет. Дом в небесах

— Любитель статистики доволен, — отозвался Самир. — Мы закрываем примерно семьдесят процентов периметра зонами, где поле за доли секунды сможет сгладить мелкие удары для конструкции. Остальные тридцать всё ещё голые.

В монтажном отсеке, который команда уже полушутя называла «гардеробной», по стенам висели схемы новых трасс: силовые линии, обход старых кабелей, ограничители нагрузок. На одном листе кто‑то нарисовал Nexus в виде ёлки с украшениями‑подушками и подписал: «С новым годом».

— Первый блок на ферме F‑3 — закреплён, — отрапортовал внешний монтажник. — Разъёмы А и B подключены, показания в зелёном.

— Кольцо его видит, — подтвердил Хуан. — Маяк синхронизирован.

На панели слоя вокруг участка фермы загорелся тонкий дополнительный контур: новая зона, где датчики теперь чувствовали мир чуть лучше.

— Второй на F‑4, — продолжил монтажник. — Ощущение, что я прикручиваю станции маленькие спасательные круги.

— Не забудь потом подписать, — сказал кто‑то в линии. — Чтобы мы знали, кто из них в какой день нас спас.

Шутка прозвучала легко, но Нура прислушивалась не только к железу, но и к людям. Старички из экипажа иногда ворчали, что ещё одна коробка на ферме — ещё одно, обо что стукнуться. Новые, наоборот, начинали спать чуть спокойнее, когда видели на панели у иллюминатора ещё один маленький экран с надписью: «защитная зона / MNE активен / мягкий режим».

По таким мимолётным репликам она лучше чувствовала, как станция меняется: от временного лагеря к месту, где можно жить, чем по данным любых анкет.

Через несколько часов монтажники отстыковали платформу. На внешнем виде Nexus появились новые метки защитных модулей по периметру.

— Контуры почти замкнули, — сказал Хуан. — Осталось пару дыр на одного старого переходника.

— Их довесим позже, — ответил Джас. — Сейчас главное — не превратить всё в сплошной доспех. Остальное — после того, как убедимся, что станция от нашего творчества не сошла с ума.

Через неделю после того, как последний контур встал на место и прошёл тесты, зал управления снова заполнился почти полностью.

— Режим сессии включён, — сказал Хуан, упираясь ладонями в край голографического стола. — Готовы посмотреть ускоренный повтор нашей собственной жизни?

— Главное, чтобы без флэшбеков, — тихо заметила Нура.

Вспыхнула проекция знакомого глобуса. Слой пока был выключен: голые орбиты, линии XR‑мостов, значки станций. В углу — данные за последнюю неделю.

— Сначала «до», — начал Самир. — Без монтажных хитростей.

Хуан провёл по панели.

Слой поднялся. За пару дней до запуска полного ожерелья вокруг Nexus картинка выглядела привычно: плотный, пятнистый шум, редкие струи после крупных рассыпаний, точечные вспышки от одиночных попаданий.

— Остановка в t0, — сказал он. — Это наш фон: контуры до усиления периметра.

Щелчок — и время перешло к t1, моменту, когда все новые модули вошли в мягкий режим.

Вокруг станции слой начал меняться. Мягкие ореолы вокруг старых модулей стали толще и ровнее. У новых точек появилось то же лёгкое свечение. По мере прокрутки недели было видно, как в этих зонах плотность мелких ударов по корпусу падает — не до нуля, но заметно.

— Видишь, — говорил Самир скорее себе, чем вслух, — то, о чём спорили в моделях? Мелочь в этих местах теперь размазывается, а не бьёт по одному нервному месту.

Хуан ускорил проигрывание. Над сферой замелькали белые точки частиц, вспышки, тонкие шлейфы. При наложении PR‑слоя было видно, как подушки просыпаются на доли секунд: сглаживают удар, глушат вибрацию, снова засыпают.

— Вот здесь, — он обозначил один момент, — в прошлый раз у нас были три тревоги на внешней ферме, два ударных события по важным местам и одна бессонная ночь у энергетиков. Сейчас — ноль срабатываний сверх порога. Контуры съели всё, что можно.

— Хорошо, — сказал Лорен. — Особенно в части «бессонной ночи».

— А вот тут, — вмешался Дан, — смотри выше.

Хуан уменьшил масштаб.

Станция снова стала крошечной точкой в объёме орбитального тумана. Вокруг неё был виден тонкий ореол — зона, где статистика по микромусору стала мягче. Но чуть дальше по высотам кривая плотности за год всё равно ползла вверх.

— Глобально, — сказал Дан, — картина не меняется. Мы сделали комфортнее себе и тем, кто рядом с нами. Остальной орбите — ни жарко ни холодно.

— Собственно, этого мы и хотели, — заметил Дмитрий. — Для уборки готовится отдельное направление.

Когда графики вернулись к покою, Нура повернулась к стажёру, который снова оказался неподалёку, всё ещё с теми же широко раскрытыми глазами.

— Расскажешь, что мы сейчас посмотрели? — спросила она.

Он встал.

— Раньше орбита была… — он чуть пожал плечами, — грязной, но терпимой. Старые ступени, отработанные спутники, случайный мусор от кривых сбоев. Каждый думал о своём куске неба, но делали вид, что всё под контролем.

Он указал на один из густых поясов красно‑жёлтого шума в слое.

— Потом, перед той войной, которую сейчас называют «последней большой», государства начали делать себе ЭМИ‑игрушки, устройства, способные одним импульсом оглушить чужое железо.

— Когда всё по‑настоящему загорелось, — продолжил стажёр, — никто не захотел быть последним, кто нажмёт кнопку. Нажали почти одновременно. ЭМИ‑волны прошли по орбитам, вырубив тысячи аппаратов. Большинство не разлетелось красиво и не вошло в атмосферу. Оно просто… умерло. Потеряло управление, связь, стабилизацию. Сотни тонн мёртвого железа остались летать, только уже слепо.

Он кивнул на туманные «облака» вокруг Земли.

— Эти объекты начали сталкиваться. Где‑то за год — десяток мелких ударов. Каждый старый объект рассыпается на сотню обломков. Каждый такой удар рождал новые облака. ЭМИ‑шторм прошёл за дни, а последствия — на десятилетия. То, что мы видим сейчас, — это шрам от попытки выключить небо у соседа.

Он коротко выдохнул.

— Так что, когда мы смотрим на этот грязный ореол, — нужно понимать, что это не само так сложилось, — сказал он. — Это след нашей же глупости, с которым теперь придётся жить и аккуратно его исправлять.

В зале стало заметно тише. Даже системный гул как будто ушёл в фон.

— Спасибо, — сказала Нура. — Именно так это и нужно рассказывать тем, кто родился уже после. Если мы забудем о старых последствиях, вскоре начнем их повторять.

— И поэтому в новых кодексах ВНС одна из первых строк, — подключился к разговору Ли, который слышал их по общему каналу, — запрет попыток использовать поля и энергетические системы как оружие. Мы вписали это не ради красивых формулировок, а потому что уже видели, чем это кончается.

Он на секунду смягчил голос:

— Всё, что мы делаем с полями сейчас, — только как инструменты жизни, — сказал он. — Защита, связь, свет. Не война. Это не про идеализм, это про выживание: второй такой ЭМИ‑шторм нам просто нечем будет исправлять.

Он кивнул в сторону голограммы:

— А свалку, — добавил он, — мы тоже не собираемся оставлять «как есть» на сто лет вперёд. Как уже сказал Дмитрий, в инженерных узлах идут расчёты и испытания по средствам очистки — дроны чистильщики.

Глава 3. Объятия науки

Лаборатория Aegis/XR в Лине выглядела утром чуть менее сурово, чем обычно. Виной тому был пингвин.

Мягкая игрушка со старой орбитальной станции — чёрно‑белый, с чуть перекошенным клювом и, по мнению половины экипажа, «слишком умными глазами» — сейчас сидела на краю голографической панели, свесив лапы вниз. К спине ему прилепили крошечные датчики, внутрь, в синтепон, аккуратно вшили капсулу с акселерометром и сенсорами вибрации.

— Ты понимаешь, — сказал Джас, сдвигая на затылок защитные очки и глядя на пингвина тем самым взглядом «сейчас я из тебя сделаю инженерный объект», — это наш первый настоящий доброволец в этом… эксперименте.

— Он даже не может подписать форму согласия, — буркнул Самир, не отрываясь от панели.

Он листал логи с Nexus: те самые, где за последние три месяца PR‑подушки висели вокруг станции по периметру. Голограмма над столом показывала уменьшенную модель: серый каркас, энергомодули, ядра полей. Вокруг — мягкое кольцо PR‑патчей, которые команда с таким трудом расставляла по уязвимым местам. Поверх этого слоя — полупрозрачный ореол EnvScan: туман из точек и струек микрособытий.

— Смотри, — Джас ткнул пальцем в участок ореола, — вот здесь подушка честно отработала. Микроструя по ферме, и в логах — вместо трёх жёстких тычков один размазанный пшик.

— М‑да, — Самир увеличил масштаб. — Красивый пшик. И вот тут, — он повёл пальцем чуть ниже, — хвост струи сполз на соседнюю зону.

Он замолчал, переключая представление.

— Меня сейчас не струя интересует, — добавил он. — Смотри на сами патчи.

На голограмме поверх картинки EnvScan всплыл другой слой: схематичная ферма и вокруг неё десяток PR‑патчей, каждый обведён своим контуром и цветом. Первый график показывал их по отдельности — набор разрозненных островков.

Самир переключил слой в режим анализа.

Картинка изменилась. Вместо кучки пятен вокруг фермы вылезла одна более ровная линия — не идеальный шар, но явный сплошной слой.

— Видишь? — сказал он. — Пока патчи были поодиночке, ударам отвечал каждый сам за себя. Тыкнуло — локальный пик, соседи почти не дёрнулись. А после того, как мы повесили ожерелье и дали системе пожить пару недель…

Он вывел на один экран две кривые: старая — лес из отдельных откликов; новая — одна сглаженная, где пики сливаются в общий профиль.

— Будто они начали петь в унисон? — прищурился Джас.

— Будто это вообще больше не «они», — поправил Самир. — Смотри: MNE лезет внутрь и считает совместную моду. Пока патчи были хаосом, третья линия была шумом. После ожерелья появилась устойчивая мода — поле, которое включает сразу все патчи.

Он открыл отчёт: три строки для каждого события.

— Вот: отдельные патчи, суммарный отклик по ферме и эта — «совместная». Видно, как с каждым днём патчи чуть‑чуть подстраиваются друг под друга по фазе, и в итоге становится всё равно, какой из них бьют. Железо видит уже не десять подушек, а одну шкуру.

— До этого момента, — добавил Джас, — мы вообще думали, что у нас просто куча независимых PR‑подушек. А сейчас логи честно показывают: они уже давно ведут себя как один новый режим поля, а мы просто не удосужились это заметить.

— Тогда фиксируем: это не «ещё один режим PR», а новый объект, который нужно понять, определить как он рождается и заранее придумать, как его выключать, если он вдруг решит подпеть сильнее, чем нам надо.

— Итак, вы нашли ещё один способ осложнить себе жизнь? — Дмитрий стоял почти неслышно у входа, с кружкой в руке.

— Только слегка, — ответил Самир. — Ожерелье, которое ты так любишь, неожиданно оказалось не набором заплаток, а зачатком нового режима поля, согласно логам. Он кинул короткий взгляд на Диму: тот смотрел уже не на пингвина, а на кривые MNE. До этого это были PR‑подушки. Теперь — новый режим поля. Не MR, но вполне самостоятельная штука.

Ханна подняла голову:

— Мне важно другое, — сказала она. — Вы хотите дальше с этим жить в режиме «как то само так получилось» или как с инструментом, за который потом будете отвечать?

— Хочу жить, как положено, — ответил Дмитрий. — Окей. На Nexus продолжаем просто наблюдать и ничего не трогаем. Никаких ручных игр с параметрами, пока сами не разберёмся. А весь разбор и эксперименты — сюда, на стенд. Я уже один раз видел, как побочный эффект становился главным событием. В этот раз лучше подготовиться к нему заранее.

— Тогда, — Самир посмотрел на Джаса, — пойдём смотреть, сколько терпения у нашего нового режима.

— И сколько нервов у пингвина, — вставил Алексей, появляясь из коридора со своей видавшей виды термокружкой. — Главное — не поджечь животинку.

На пару секунд разговор сам собой притих. Самир отвёл взгляд от графиков, Джас коротко усмехнулся, Дан приподнял бровь.

— Слышал, ты сам решил вернуться к пульту, — сказал Самир, уже без шутки в голосе.

Алексей фыркнул, прислоняясь к стойке так, будто никогда от неё и не отходил:

— Ну, кто‑то же должен следить, чтобы вы без меня ничего лишнего не накрутили. А заодно — чтобы пингвину было кому жаловаться.

Ханна оторвалась от блокнота, посмотрела на него внимательно:

— Рада, что ты с нами — сказала она тихо, без нажима. — Но если хоть на миг почувствуешь, что это «слишком», говоришь первым. Не ждёшь, пока система скажет за тебя.

— Да, мам.— Кивнул Алексей с улыбкой.

Ханна только покачала головой и вернулась к записям, уголки губ еле заметно дрогнули.

Дмитрий, стоявший у голопроектора, перевёл на него взгляд и молча кивнул — коротко, одобрительно, без лишних слов.

Металлическая рама с треугольными ячейками, знакомым ритмом пластин. Макет фрагмента фермы. Его жёстко закрепили на массивной плите. К нему тянулись тонкие кабели Q‑датчиков, несколько маленьких кубиков EnvScan висели на штангах, прислушиваясь к каждому толчку.

Над макетом на отдельном каркасе висели два компактных модуля Aegis, чуть разнесённые вдоль рамы. По габаритам они были меньше, чем станционные блоки на Nexus, но почерк тот же: те же кольца катушек, те же разъёмы, та же матовая обшивка. На каждом корпусе тускло светился свой индикатор MNE.

— Не весь Nexus, но два модуля уже достаточно, чтобы начали общаться друг с другом, а не жить каждый сам по себе, — прокомментировал Джас.

Пингвина посадили у одного из узлов, где по логам Nexus жестко и часто били чужие объекты. Под него подклеили тонкий пласт с датчиками наклона и ускорения.

— X — это ферма плюс пингвин, — вслух напомнил Самир. — Y — пространство вокруг. Чтобы никто не начал путаться в терминах.

Он развернул на голопроекторе схему.

— Сначала, — сказал Джас, — просто смотрим, что вообще происходит в Y по данным датчиков.

Алексей стоял у пульта, пальцы чуть напряжённее обычного. По лёгкому сжатию челюсти все понимали: внутри он повторяет свой список правил.

— MNE — ON, MR — ноль, — чётко озвучил он.

— XR‑контур — в пассивном профиле, — ответил Джас. — Никакого TL, никаких хитрых режимов. Включаем чувствительность Y и смотрим, как он живёт, пока бьют по X.

— Включай, — кивнул Самир.

Алексей запустил алгоритм. В глубине одного из Aegis что‑то мягко загудело. На голопроекторе вокруг X вспыхнул еле заметный, полупрозрачный объём Y — как если бы кто‑то чуть подсветил воздух. Область сканирования.

— Шоу века, — заметил Алексей. — Если бы не графики, я бы решил, что мы просто включили кондиционер.

— На первом шаге шоу не нужно, — отозвался Самир. — Нам нужно, чтобы Y вообще отозвался на удары, а не жил как пустота.

Техник внизу перевёл форсунку под фермой в актив.

— Струя один, — объявил он.

Тонкий серый конус газа с пылью ударил в нижнюю грань фермы. Металл отозвался еле слышной дрожью. Пингвин кивнул клювом. График акселерометра нарисовал аккуратный пик. В Y в «Слое» это выглядело как лёгкая рябь — дрожащий шлейф вверх от фермы, который тут же затих.

— Для пингвина пока всё как всегда, — констатировал Джас. — Тебя трясёт, железо дрожит, воздух чуть помутнел — и всё.

— Делаем серию, — предложил Дан. — Пусть покажет характер.

— Три импульса, — подтвердил техник.

Три раза струя ударила снизу. Каждый раз ферма дрожала, пингвин чуть дёргался. В Y рябь каждый раз выглядела по‑разному: выше, ниже, чуть в сторону. Общего контура пока не было.

— Видишь? — Самир показал на слой Y. — Пока это просто отпечаток удара. Есть отклик — нет рисунка. В Y показатели по нулям.

— То есть пока Y — только камера наблюдения, — подвёл итог Джас. — Никаких своих фокусов.

— Ладно— сказал Самир. — Теперь перестанем делать вид, что Y в жизни станции только смотрит.

Самир переключил слой: вокруг X появился набор контуров. По сути, они воспроизвели мини‑ожерелье PR вокруг фермы: два Aegis держали свои локальные профили, как на станции.

— Мы всё равно уже гоняем эти PR‑профили на Nexus, — пояснил Самир. — Сейчас включим те же режимы здесь и посмотрим, что поле в Y с ними делает. Без рисования руками.

Алексей перевёл оба Aegis в тот же PR‑профиль, что стоял на реальном ожерелье вокруг Nexus. Y по‑прежнему был просто объёмом для сканера, но теперь в нём явно висели два узла влияния.

— MNE — зелёный, — проверил Самир. — Никаких попыток уйти в MR. Можно бить.

Форсунка снова выдала серию ударов: короткие, средние, один длиннее. Теперь Y вёл себя иначе.

Рябь вокруг X больше не была простой полосой. На голопроекторе стало видно, что в объёме появляются устойчивые зоны: где‑то отклик каждый раз загибался в одном и том же месте, где‑то, наоборот, дышал свободно. После нескольких повторов поверх хаоса проступила рыхлая, но уже непрерывная оболочка вокруг фермы.

— Судя показаниям данных единый режим воспроизводится — сказал Самир. —Будто поле само выбрало что‑то вроде скорлупы вокруг X.

Он наложил на Y карту повторяемости: где рябь совпадала от удара к удару, где различалась. Зелёные зоны слились в непрерывную шапку вокруг фермы, тоньше в углах, толще над стыками.

— Похож на неаккуратный шар, — заметил Джас. — С вмятинами.

— Потому что форма растёт не из нашего «хочу», а из статистики, — сказал Самир. — Мы запустили PR‑ожерелье, Y смотрит, как оно отзывается, и рисует естественный контур. Для станции этот шар уже давно там был. Теперь мы просто его видим на проекции.

— То есть это первый портрет поля вокруг фермы, — подвёл Дан. — Не из уравнений, а из логов.

— Угу, — кивнул Самир. — И вот теперь уже можно спорить, нравится ли нам такой шар, или мы хотим превратить его в шкуру.

— Сферический конь в вакууме всё ещё любимец теоретиков, — выдал Дан, стирая круг на доске. — Но наша железка — не конь и не сфера.

Он нарисовал неровный силуэт вокруг X: вытянутый по длине фермы, утолщённый вокруг узлов и стыков.

— Вот здесь по логам прилетает чаще всего, — он подсветил участок на 3D‑модели. — Здесь — сочленения, здесь — зона, через которую ферма дышит манёврами и теплом. Поле уже сложилось в некий шар. Красиво. Но если оставить его как есть — где‑то он душит нормальное поведение, где‑то оставляет тонкие места.

Он обвёл вокруг фермы новую оболочку Y — из сегментов разной толщины.

— Нам нужна не просто сфера, а шкура, — сказал он. — Толще там, где тонко, тоньше там, где у железа уже есть запас.

— Как нормальный скафандр, — подхватил Алексей. — А не армейский бушлат на все случаи.

Они снова уткнулись в голопроектор.

Самир подставлял под алгоритм карту нагрузок, Дан — геометрию, Джас — допустимые пределы для Aegis.

Первая шкура оказалась хуже естественного шара: в одном месте — дырка, где EnvScan показывал почти голый металл, в другом — почти монолитная заплатка, глушащая всё.

— Тут влетит болт — Самир подсветил провал, — и Нура увидит вакуум.

— Здесь наоборот, — поморщился Джас. — Для фермы это гипс, а не кожа.

Через пару итераций оболочка стала похожа на то, что они хотели: без дыр и бетонных пятен. В «Слое» это выглядело как неровный ореол: чуть толще над стыками, прозрачнее там, где конструкция сама по себе надёжнее.

— Вот теперь глаз не режет, — сказал Джас. — Не бездумный шар и не панцирь.

— что‑то живое, — попытался навести жути Самир.

Они ещё немного погоняли шкуру по параметрам: по одному меняли жёсткость в проблемных участках, сдвигали фазу ответов двух Aegis, убирали мелкие зазубрины в профиле.

— Чуть‑чуть мягче по краям, — пробормотал Самир. — И меньше зубцов в спектре, чтобы нигде ничего не подпевало.

Он подправил пару данных в интерфейсе, проверил показания MNE — ровная линия.

На боковом экране, в окне из Канто, висело спокойное лицо Накамуры. Он молча смотрел на те же графики, что и Самир, и время от времени коротко вмешивался:

— Этот диапазон по амплитуде можно шире… тут сдвиньте пик… вот здесь лучше не лезть — получите ту же песню, что была на ENERGY‑X.

Он не читал лекцию, а подбрасывал по одной сухой поправке, и профиль на экране постепенно переставал дёргаться, становясь ровнее и предсказуемее.

К вечеру линии наконец выровнялись, MNE упёрся в ровный ноль, Y в тестовых ударах вёл себя предсказуемо.

— Ладно, эта штука уже больше похожа на живую, чем на гипс, — подвёл промежуточный итог Самир. — Никаких хвостов, никаких неожиданных песен.

— Пробуем, — скомандовал Дан. — Пять лёгких.

Форсунка выдала пять направленных потоков. Каждый раз ферма дрожала мягче, пингвин кивал ленивее. На графиках — пики в два–три раза ниже, никакого хвоста. Ответ Y стал ровным: удар шёл в оболочку, а до фермы доходил уже сглаженный.

— Вот, — удовлетворённо кивнул Самир. — Никаких лишних резонансов, MNE даже не зевает. Поле успокаивает нас, а не себя.

— Это хороший день, — подтвердила Ханна. — Если пингвин вечером не напишет жалобу.

Накамура в окне слегка кивнул:

— В таком виде мне стало любопытно смотреть на это как на режим, а не как на артефакт, — сказал он. — Можете попробовать что‑то посильнее.

— Давайте сильный напор, — не выдержал Джас.

Техник поставил форсунку в усиленный режим.

— Готовы? — спросил Дмитрий.

— Максимально готовы, — ответил Самир.

— Струя, — скомандовал Дан.

Импульс ударил снизу.

В обычном режиме это был бы хлёсткий щелчок. Сейчас звук был глуше, ниже.

И вдруг, над фермой… воздух перестал быть пустым.

Пыль в струе начала подчёркивать форму того, чего не было: узкий конус, влетев в Y, распух и лёг по невидимой поверхности. Часть частиц разошлась в стороны, часть осела по дуге — ровно по границе уже сложившейся оболочки. На миг воздух над фермой стал не пустым, а ощутимым — как если бы кто‑то невидимый подставил ладонь под удар.

В лаборатории стало очень тихо. Шум вентиляторов и негромкий гул аппаратуры вдруг ушли на задний план.

— Вот это… — начал Дан и махнул рукой, дочертив фразу жестом: слов не хватило.

Дмитрий поймал себя на том, что задержал дыхание. Эти моменты он любил ещё с времён Aegis — когда формулы и кривые внезапно становились чем‑то, что можно увидеть глазами. Сейчас он видел, как удар впервые честно встретили не человеком, не железом, а достижением ученых, заранее сложившейся и аккуратно подправленной конфигурацией поля.

На боковом экране, в окне из Канто, Накамура по‑прежнему сидел ровно, но привычная строгая маска на секунду дала сбой: уголки глаз чуть прищурились, как у человека, который увидел неожиданное. За его плечом, в глубине кадра, Аки, до этого притворявшаяся мебелью, невольно шагнула ближе и уставилась на запись с тем же детским «вау», которое они когда‑то испытывали под первыми τ‑пиками.

— Я говорил, что меня уже ничего не удивит, — тихо сказал Самир с предыханием. — Беру свои слова назад. Это… то, что я и думал, но всё равно видеть это, как приоткрыть тайны вселенной, прикоснуться к сути мирозданию. — Он выдохнул, и просто продолжил стоять молча.

Оскар хмыкнул, не сводя глаз с экрана:

— Физика без фейерверков, но с картинкой, — сказал он. — Даже мне нравится.

На экране «Слоя» запись уже бежала по кругу: оболочка, по которой растекается туман, мягкие волны по поверхности, сглаженный удар, уходящий в шкурный слой.

В настоящем мире пыль осела, воздух снова стал обычным, пингвин сидел как ни в чём не бывало.

После остановки стенда и сброса логов лаборатория вернулась к привычному шуму: кто‑то ругался с кофемашиной, кто‑то спорил у доски. Но атмосфера прорыва чувствовалась в каждом.

Пингвину аккуратно сняли часть датчиков и вернули на край панели.

— Если когда‑нибудь спросят, где он пропадал, — сказал Алексей, поправляя игрушке крыло, — скажем честно: «работал стендовым образцом. Заработал отпуск».

Он с Джасом вышел в коридор.

За стеклом темнели горы, внизу загорались фонари. В других лабораториях через стекло было видно как кипит работа.

— Ты заметил, — сказал Самир, — что мы уже привыкли к дням без проишествий?

— Почему? — спросил Джас.

— Мы наконец начали делать что‑то, что не оставляет после себя воронку, — ответил Самир. — И это ощущение… — он на пару секунд умолк, подбирая слова, — Очень спокойное счастье.

— Меня больше всего радует, — сказал Джас, — что эта штука не делает лишних трюков. Не отбивает удар обратно, не швыряет его в соседний узел, не рождает новый класс аномалий. Она просто берёт на себя часть чужой дурости и делает её мягче.

— Как родитель, который подставляет руку под косяк, — отозвался Дан, появляясь с блокнотом. — Ребёнок всё равно стукнется, но не до крови.

— Запомните, — прошла мимо Ханна, — если вы ещё раз назовёте её «родителем», это вылезет в методичках. Я не виновата.

Они засмеялись — тихо, но от души.