Контракт на один поцелуй

Надежда Чародейская

Контракт на один поцелуй

Глава 1. Собеседование, которое я хотела провалить

Я стояла перед небоскрёбом «Горелов Индастри» и чувствовала, как соль на каблуках въедается в кожу. Осень в Москве — это не «золотая пора», как пишут в стихах. Это лужи, серая слякоть и запах выхлопных газов, который пробирается даже сквозь самый дорогой парфюм.

А мой парфюм был недорогим.

Я работала в прошлой компании три года. Три года я оптимизировала процессы, тащила на себе отдел стратегического развития, закрывала сделки, о которых начальство даже не мечтало. А в благодарность получила увольнение за то, что сказала финансовому директору правду: «Ваш план — это пирамида, просто у неё более красивая презентация».

Он покраснел. Я — нет. Я не краснею. Никогда. Это моё главное оружие.

И вот теперь я здесь. Перед зданием человека, про которого в Forbes написали: «Самый молодой самостройщик империи с нуля». Кирилл Горелов. Двадцать девять лет. Состояние — полмиллиарда долларов. Холост. Без детей. И, по слухам, без души.

— Соболева Алиса Андреевна? — раздалось из динамика у турникета.

— Да, — сказала я в камеру.

— Проходите. Металлодетектор, паспорт, пропуск. Мистер Горелов ждёт.

Мистер Горелов ждёт. Я чуть не рассмеялась вслух. Ему двадцать девять, а его называют «мистер Горелов», будто он лорд из девятнадцатого века.

Внутри здание оказалось даже более стерильным, чем снаружи. Мраморные полы, стеклянные перегородки, ресепшен из белого камня, за которым сидела блондинка с кубиками пресса — её явно наняли как элемент интерьера. Она улыбнулась мне с такой силой, что у меня заныли скулы.

— Девятая по счёту, — шепнула она, когда я забирала пропуск. — Идите прямо, потом направо, лифт на сорок четвёртый. И… мисс Соболева?

— Да?

— Не смотрите ему в глаза больше трёх секунд. Он думает, что это вызов.

— Спасибо за совет, — сказала я. — Я его проигнорирую.

В лифте я поправила блузку. Белая, строгая, без единой складки. Волосы собраны в низкий пучок. Макияж — только тушь и помада. Не красная, нет. Розово-бежевая, «нюда», почти невидимая. Я не хотела, чтобы он думал, будто я пытаюсь ему понравиться.

Я хотела, чтобы он нанял меня за ум.

Сорок четвёртый этаж пах стеклом, дорогим кондиционером и плохо скрываемой паникой. Зона ожидания — три кресла из чёрной кожи, журнальный столик с глянцевыми отчётами, и три женщины. Мои предшественницы.

Они сидели, сжимая в руках папки, и выглядели так, будто их только что окатили ледяной водой.

— Вы тоже на собеседование? — спросила одна, брюнетка в идеальном костюме.

— Уже нет, — сказала я. — Вы уже были у него?

— Он даже не поздоровался, — прошептала другая, блондинка с дрожащими губами. — Просто сказал: «У вас три минуты, чтобы меня удивить». Я не удивила.

— А я удивила, — подала голос третья, рыжая, с идеальным маникюром. — Я сказала, что умею готовить его любимый кофе. Он ответил, что ему не нужна домработница. И попросил выйти.

Я слушала и чувствовала, как внутри закипает азарт. Этот Горелов не просто проверяет кандидаток. Он их ломает. Он ищет не ассистента, он ищет того, кто не сломается. Того, кто не заплачет. Того, кто ответит.

— Мисс Соболева? — администраторша с кубиками пресса возникла из ниоткуда. — Мистер Горелов готов вас принять.

Я взяла свою папку — в ней были не только резюме, но и анализ трёх последних сделок компании, и подборка твитов его же сотрудников, где они жаловались на ночные звонки. Я готовилась три дня. Я знала о Горелове больше, чем его мать. И мать я тоже нашла — она живёт в Швейцарии и коллекционирует антикварные часы.

— Идите за мной, — сказала администраторша.

Кабинет оказался меньше, чем я ожидала. Никакого пафоса. Серые стены, звукоизоляция, три монитора, кресло-мешок в углу, и за столом — он.

Кирилл Горелов.

На фото в журналах он выглядел как мальчик из хорошей семьи. В жизни — как волк, которого кормили сырым мясом и учили не доверять никому.

Тёмные волосы, чуть длиннее, чем принято в бизнесе. Серые глаза — нет, не серые. Стальные. С таким цветом либо в космос лететь, либо людей в порошок стирать. Рубашка без галстука, расстёгнута на две пуговицы. На левом запястье — часы Patek Philippe, которые стоят как моя бывшая квартира в спальном районе.

На столе — диктофон. Красная лампочка горит.

Он даже не поднял головы, когда я вошла.

— Садитесь, — сказал он. — У вас минута, чтобы объяснить, почему я должен нанять девятую.

Голос — низкий, без интонаций. Каждая фраза — как приказ.

Я не села в кресло напротив — слишком очевидно. И не села на стул у стены — слишком робко. Я подошла к окну, посмотрела на панораму города, потом повернулась к нему.

— Потому что первые восемь были умными, — сказала я. — А я — умная и умею признавать, когда ошибаюсь.

Он поднял голову.

Я встретила его взгляд. Не отвела глаза. Сосчитала про себя: одна секунда, две, три, четыре, пять.

— Вы смотрите на меня шесть секунд, — сказал он. — Это рекорд.

— А вы слушаете меня уже пятнадцать, — ответила я. — Это рекорд для вас?

Тишина. Такая, что слышно, как гудит серверная за стеной. Я заметила, как дёрнулся его кадык. Как чуть сузились зрачки.

Он откинулся в кресле. Улыбнулся. У него была улыбка, которая не трогала глаз — пугающая, как трещина на льду. Такие улыбки бывают у людей, которые много раз обжигались и больше не хотят тепла.

— Мисс Соболева. Алиса. Я плачу в три раза выше рынка. Вы будете врать за меня, читать мои мысли и никогда не краснеть. Это три условия. Какой пункт вам не подходит?

— Никакой, — я подошла ближе и выложила на его стол свою папку. — Вопрос в другом. Вы забыли четвёртое. По ночам вы не спите. У вас бессонница, от которой не помогают снотворные, и вы звоните подчинённым в два часа ночи с вопросами про бренд-стратегию. Я хочу доплату за ночные смены.

Он замер.

Реально замер. Как животное, которое услышало шаги за спиной.

— Откуда вы…

— Ваш бренд-директор Илья Маркович в прошлую пятницу рассказывал в твиттере про «очередной ночной звонок шефа». Я сделала скрин. Илья Маркович не в курсе, что его аккаунт публичный, а его дочь лайкает все посты.

Я достала распечатку. Положила поверх его ежедневника.

Горелов медленно взял её. Прочёл. Поднял на меня взгляд — впервые не оценивающий, а… нет, не удивлённый. Заинтересованный. Как учёный, который наконец нашёл бактерию, способную выжить в кипятке.

— Вы знаете, что я могу вас не нанять просто за то, что вы слишком много знаете? — сказал он.

— Знаю, — кивнула я. — Но тогда вы не узнаете, кто ещё сливает ваши данные в телеграм-канал «ЗАКУЛИСЬЕ БИЗНЕСА». Это я тоже нашла. Там ваши мемы про совещания получают по три тысячи лайков.

Горелов моргнул. Один раз. Два. Три.

Потом выключил диктофон.

— Кофе? — спросил он. — У меня не та хрень с капсулами. У меня эспрессо из Вьетнама. С собой привозят.

Я выдохнула. Только сейчас заметила, что сжимала край своего пиджака так, что побелели костяшки.

— С молоком, — сказала я. — И да, я остаюсь.

Он встал. Обошёл стол. Ближе, чем надо. От него пахло кожей, кофе и чем-то ещё — чем-то, что заставило мой внутренний детектор лжи замолчать. Я не могла понять, опасность это или… притяжение.

— Контракт напечатаю к вечеру, — сказал он, глядя сверху вниз. — Пункт первый: любые чувства ко мне будут стоить вам бонуса в размере годовой зарплаты. Не потому, что я против чувств, а потому что они мешают бизнесу. Вы женщина. Вы будете влюбляться. Я хочу, чтобы вы знали цену этой ошибки.

— Отлично, — я поднялась, оказавшись почти вплотную. — Я коплю на квартиру у моря. Так что даже не мечтайте, Горелов.

Он снова улыбнулся. На этот раз — краешком губ. Живым.

— Договорились, Соболева. С понедельника выходите.

Я развернулась и пошла к двери. Спиной чувствовала его взгляд — тяжёлый, как одеяло в июльскую жару. Не отпускал.

Уже в дверях он бросил вслед:

— И Алиса?

Я обернулась.

— М?

— Когда покраснеете — я замечу. У меня с этим пунктом особое внимание.

Я вышла, не оборачиваясь. В лифте — одна, под светом неоновых ламп — посмотрела в зеркало. Щёки были розовыми.

Чёрт.

Годовая зарплата — это очень много денег. Очень. Я почти поверила, что смогу устоять.

Но почему-то, когда лифт поехал вниз, я уже знала — не смогу.

Глава 2. Понедельник. Первый рабочий день.

Моё место оказалось в углу его кабинета. Стол — стеклянный, ноутбук — новый, мощнее моего домашнего в три раза. Рядом — папка с контрактом, скреплённая золотой скрепкой. И записка: «Подпишите. И не спорьте. Я пункты не меняю».

Я села, прочитала контракт от корки до корки.

Тридцать пять пунктов.

Пункт 1: Любые романтические или сексуальные чувства к работодателю ведут к штрафу в размере годовой зарплаты (определяется как 12 среднемесячных окладов).

Пункт 7: Запрещается делиться личной информацией о работодателе с третьими лицами (включая родственников и терапевтов).

Пункт 12: Ассистент обязан отвечать на звонки 24/7, кроме времени с 3:00 до 4:00 ночи (технический перерыв).

Пункт 23: Запрещается плакать на рабочем месте.

Пункт 35: Любые изменения в контракт вносятся только с согласия обеих сторон.

Я усмехнулась. Пункт про слёзы показался особенно смешным. Я не плакала с тех пор, как Диму посадили. А это было три года, семь месяцев и двенадцать дней назад.

Я подписала. Два экземпляра. Один оставила ему на столе.

Горелов вошёл ровно в 9:00. Без опозданий. В сером костюме, с тёмными кругами под глазами. Он не спал. Опять.

— Доброе утро, Соболева, — сказал он, даже не глядя на меня. — Почему вы уже на месте?

— Потому что моя работа начинается в 8:30, согласно пункту 4.

— Я изменил пункт 4. Теперь с 9:00.

— Тогда вы должны были предупредить меня до подписания.

Он остановился. Повернулся. Посмотрел на меня так, будто видел в первый раз.

— Вы читаете контракты?

— Всегда. Пункт 18 обязывает меня это делать.

— Пункт 18 — о конфиденциальности, — парировал он.

— Да. Но я делаю из него вывод, что если я буду невнимательной, то нарушу конфиденциальность. Поэтому я внимательная.

Горелов открыл рот, закрыл, покачал головой и сел за свой стол.

— Вы невыносимы, Соболева.

— Это моя работа.

— Ваша работа — врать за меня и не краснеть.

— Я не покраснела, — сказала я, разворачивая ноутбук. — И пока не соврала.

Он ничего не ответил. Но я заметила: на его губах снова мелькнула та странная, почти живая улыбка.

Первый рабочий день пролетел как в тумане.

Горелов оказался не просто начальником. Он оказался машиной. Он давал задания быстрее, чем я успевала их записывать. «Соболева, разберитесь с контрактом по Казани. Соболева, почему отдел продаж провалил план? Соболева, найдите мне аналитику по рынку Юго-Восточной Азии за последние три года. Нет, не в интернете, там ерунда. Найдите настоящую».

К обеду у меня гудела голова. Я не успела выпить кофе, не успела поесть, не успела даже в туалет. К трем часам я поняла, что если так продолжится, я свалюсь прямо на клавиатуру.

Но я не свалилась.

Я открыла его ежедневник — тот, что лежал на столе с разрешения — и нашла тайм-слот. 15:30–15:45. «Обед».

— Горелов, — сказала я, вставая. — У вас обед.

— У меня нет обеда. Я не голоден.

— Это не вопрос. Это констатация факта. Согласно пункту 14, работодатель обязан обеспечить ассистенту перерыв на обед не менее 30 минут. Я голодна. Вы идёте со мной.

Он поднял глаза от экрана.

— Вы приказываете мне?

— Я напоминаю вам о контракте, который вы сами написали.

Несколько секунд он сверлил меня взглядом. Я не отвела глаз. Я уже поняла: с этим человеком нельзя отступать ни на шаг. Как только он почувствует слабину — сожрёт.

— Идём, — сказал он наконец и встал. — Но только в бизнес-ланч внизу. И вы платите сами.

— А вы жмот, Горелов.

— Я экономный, Соболева. Это разные вещи.

Мы спустились в кафе на первом этаже. Стеклянные стены, белые скатерти, запах свежей выпечки. Он заказал суп и салат. Я — пасту и кофе.

— Я слежу за фигурой, — пояснил он, заметив мой взгляд на своём заказе.

— А я нет, — ответила я, вгрызаясь в пасту. — У меня генетика хорошая.

— У вас ещё и скромности нет.

— Она не нужна в бизнесе, Горелов.

— А вы в бизнесе?

Я замерла с вилкой у рта.

— Я на работе. Это одно и то же.

— Нет, — он откинулся на стуле, сложил руки на груди. — Работа — это выполнение обязанностей. Бизнес — это жить этим. Дышать этим. Не спать ночами из-за этого. Вы — работник. Я — бизнесмен.

— И поэтому вы спите четыре часа в сутки? — спросила я.

— Как вы…

— Тени под глазами. И пульс. Я заметила, когда вы наливали кофе — у вас дрожали пальцы. Это от недосыпа или от страха?

Он замолчал. Я поняла, что зашла слишком далеко. Пункт 7: не задавать личных вопросов шефу без его разрешения.

— Извините, — сказала я. — Это было грубо.

— Да, — кивнул он. — Но правдиво. — Он помолчал, потом добавил: — Я сплю четыре часа. Иногда три. Иногда не сплю вообще. Снотворное не помогает. Я пробовал всё: и травы, и таблетки, и даже гипноз. Не работает.

— Потому что вы боитесь, — сказала я тихо.

Он поднял бровь.

— Чего?

— Того, что увидите во сне. Или того, что не увидите.

Я не знала, зачем это сказала. Может, потому что он выглядел уставшим. Может, потому что в его глазах, стальных и холодных, я вдруг увидела то же самое, что видела в зеркале каждую ночь — страх остаться одному.

— Соболева, — сказал он после долгой паузы. — Вы опасны.

— Я знаю.

— Мне это в вас нравится. Но будьте осторожны. Я не прощаю тех, кто видит меня насквозь.

Я доела пасту, вытерла губы салфеткой и сказала:

— Я и не прошу прощения. Я просто делаю свою работу. Видеть вас насквозь — часть моей работы.

— Пункта такого нет.

— Я добавлю его завтра.

Он засмеялся. Настоящим смехом, не дежурным. Я подумала: интересно, когда он смеялся в последний раз? И почему-то захотелось, чтобы этот смех повторился.

Глава 3. Первый ночной звонок

Телефон завибрировал на тумбочке в 02:17.

Я лежала с открытыми глазами уже час. В потолке, над кроватью, трещина напоминала карту неизведанной территории — туда, где не ступала нога нормального человека в два часа ночи.

В прошлой жизни я спала по восемь часов. В прошлой жизни у меня был жених, который укрывал меня одеялом и не звонил после полуночи, потому что «сон — это святое». В прошлой жизни я не работала на человека, который платит в три раза больше рынка и забирает себе мои ночи.

Экран засветился: ГОРЕЛОВ К.

— Слушаю, — сказала я максимально бодрым голосом. Играть сонную бесполезно — он уже знает, что я не сплю. Я проверяла его досье. Он тоже не спит никогда.

— Соболева, — голос низкий, хриплый. Не больной — уставший. Как у человека, который пересмотрел все серии «Чёрного зеркала» и теперь боится выключать свет. — У вас есть три минуты, чтобы убедить меня не увольнять отдел маркетинга целиком.

Я села в кровати. Включила ночник. На часах — 02:18. На календаре — вторник. Значит, он продержался без ночных звонков ровно один рабочий день.

— А они что сделали?

— Новый лендинг. Там форма захвата почты светится розовым. Розовым, Соболева. Мы не детский сад и не OnlyFans.

Я зажала рот рукой, чтобы не рассмеяться. Представила его в три часа ночи, уставившегося в монитор с выражением кота, который нашёл огурец на ковре. В пижаме? Или он спит в костюме? Наверное, вообще не раздевается.

— Дайте мне ссылку, — сказала я. — И три минуты не надо. Сорок секунд.

Он сбросил ссылку в мессенджере. Я открыла на ноутбуке, зажмурилась от яркого света. Розовый. Господи, какой розовый. Будто Барби решила открыть IT-стартап.

— Это цвет #FF69B4. Hot Pink, — сказала я. — Его утверждала Ольга Львовна из отдела бренда. Она в декрете с прошлой недели, её заменяет стажёр Ксюша, которая вчера подписала договор с типографией на бланках в цветочек. Уволить маркетинг нельзя, потому что Ксюша — племянница вашего заместителя по безопасности. А вот заменить розовый на тёмно-серый — можно. За минуту.

Пауза. Я слышала его дыхание — ровное, тяжёлое. Он не ждал, что я отвечу так быстро.

— Вы спите с ноутбуком под подушкой, Соболева?

— Я сплю с головой на подушке, Горелов. А ноутбук под кроватью. Для таких случаев.

— Для каких?

Я не должна была отвечать правду. Контракт. Пункт 3: сотрудник обязуется не раскрывать личные мотивы. Но часы показывали 02:21, и мой фильтр правды лёг спать ещё час назад.

— Для случаев, когда сильный мира сего не может уснуть и начинает звонить единственному человеку, который не боится сказать ему, что розовый — это полный провал.

Тишина. Долгая. Я подумала, что он бросил трубку.

— Соболева.

— М?

— Вы знаете, какой у меня любимый цвет?

Я замерла. Пальцы зависли над клавиатурой. В его досье, которое я собрала за выходные, не было этого пункта. Ни одной фотографии в цветной одежде. Ни одной заметки от бывших подруг — там, кстати, была только одна, и та сбежала в Лондон два года назад.

— Серый, — сказала я наугад.

— Неправильно.

— Тогда какой?

— Угадайте. У вас есть время до того, как я уволю маркетинг.

Он сбросил вызов.

Я уставилась в потолок с трещиной — на карту неизведанной территории, где Горелов говорит про любимые цвета в два часа ночи. Годовая зарплата. Я коплю на квартиру у моря.

Но мои пальцы уже открывали браузер, забивали в поиск: «Кирилл Горелов интервью любимый цвет».

Результат: ноль. Абсолютный ноль. Как человек, который заплатил айтишникам, чтобы стереть о себе всё из сети, кроме годовых отчётов. Ни фото в отпуске, ни интервью о личном, ни страничек в соцсетях. Призрак.

Я откинулась на подушку. Закрыла глаза.

И вдруг поняла: это была не проверка.

Это была игра. Его игра. Он хотел, чтобы я думала о нём. Чтобы я не спала ночами, пытаясь разгадать его загадки. И я попалась.

Но я решила: я выиграю.

Завтра же я узнаю его любимый цвет. И пусть он тогда попробует уволить маркетинг.

Глава 4. Вторник. Утро после звонка

Я пришла в офис в 8:30. Это было нарушением — он перенёс начало дня на 9:00, но я решила: пусть знает, что я не игрушка.

Он уже сидел за столом.

В той же рубашке, что вчера? Нет, другая. Такая же серая, но с другим оттенком. Волосы влажные — только из душа. На столе — три пустые чашки из-под кофе. И диктофон включён.

— Доброе утро, Соболева, — сказал он, не поднимая головы. — Вы опоздали на полчаса.

— Вы сказали начинать с 9:00. Я пришла в 8:30. Это не опоздание, это ранний приход.

— В моём мире ранний приход без разрешения — это нарушение субординации.

— А в моём мире, Горелов, инициатива не наказуема. Если хотите, чтобы я приходила ровно в 9:00, пропишите это в контракте. Отдельным пунктом.

Он поднял голову. Глаза красные, но взгляд цепкий — как лазер. Он явно не спал. Я заметила: левая рука чуть дрожит — то ли от переизбытка кофе, то ли от недосыпа.

— Я передумал, — сказал он. — Приходите в 8:00. Мне нужно, чтобы вы были здесь, когда я прихожу.

— А во сколько приходите вы?

— В 6:30.

Я моргнула.

— Вы приходите в офис в 6:30 утра?

— В 6:30 я уже здесь. Я провожу встречи с азиатским рынком с 5:00. В 6:30 — зарядка. В 7:00 — душ. В 7:30 — первый кофе. В 8:00 — второй кофе и аналитика. Вы будете приносить мне второй кофе.

— Я буду приносить вам кофе? — переспросила я. — Я ассистент, а не бариста.

— Пункт 9: ассистент обязан выполнять любые поручения, связанные с комфортом работодателя, в том числе приготовление напитков.

— Там не было про кофе. Там было про «напитки».

— Кофе — это напиток, Соболева.

Я закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Посчитала до пяти.

— Какой кофе вы пьёте?

— Эспрессо. Вьетнамский. Зёрна обжарены два дня назад. Молотый средней помолки. Вода 92 градуса. 18 граммов на 40 миллилитров. Без сахара. С корицей.

— Я запомнила, — сказала я.

— Сомневаюсь.

— Через десять минут кофе будет на вашем столе. И, Горелов?

— Что?

— Завтра я приду в 6:30. И посмотрю, как вы проводите зарядку. В контракте нет запрета на наблюдение.

Он замер. На секунду — всего на секунду — его стальные глаза потеплели.

— Вы невыносимы, Соболева.

— Это моя работа.

— Ваша работа — не краснеть.

Я покраснела. Только чуть-чуть, только на скулах. Но он заметил.

— Видите? — он усмехнулся. — А говорили, что не умеете.

— Я и не умею, — сказала я, разворачиваясь. — Это кондиционер. У вас слишком холодно в кабинете.

Я вышла, чувствуя его взгляд на своей спине. И поняла: он прав. Я краснею. Каждый раз, когда он смотрит на меня дольше трёх секунд.

Годовая зарплата. Квартира у моря.

Я повторяла это как мантру, пока варила ему кофе.

Глава 5. Кофе, который всё изменил

Кофеварка в его офисе оказалась профессиональной. La Marzocco — такие стоят в лучших кофейнях города. Рядом — банки с зёрнами, весы, таймер, термометр. Аптекарский огород для кофемана.

Я достала весы, отмерила 18 граммов. Смолола. Утрамбовала. Поставила таймер. 25 секунд экстракции, 40 миллилитров, температура 92 градуса.

Пока кофе капал, я подумала: как много времени он тратит на этот ритуал каждое утро? И зачем? Может, это его способ держать всё под контролем? Единственное, что он может контролировать идеально — идеальную чашку кофе.

Я посыпала корицей сверху — не молотой, а палочкой потёрла на мелкой тёрке, как делают в тех самых вьетнамских кофейнях. Поставила чашку на блюдце, отнесла в кабинет.

Он сидел, сгорбившись над монитором, и что-то печатал. Пальцы летали по клавиатуре со скоростью пулемёта.

— Ваш кофе, — сказала я, ставя чашку на свободный угол стола. — Подальше от документов.

Он поднял глаза. Взял чашку. Понюхал. Сделал маленький глоток.

— Почему корица не молотая?

— Потому что молотая — это пыль. А тёртая — это вкус. Вы не чувствуете разницы?

Он сделал ещё один глоток. Помолчал.

— Чувствую, — сказал он тихо. — Откуда вы знаете, как готовить такой кофе?

— Мой брат работал в кофейне, пока учился. Он научил меня.

— А где он сейчас?

Я замерла.

Вопрос прозвучал невинно. Обычный интерес. Но я знала, что за ним последует. История Димы — это клеймо, которое я ношу с собой три года. Когда люди узнают, что мой брат в тюрьме, они начинают смотреть на меня иначе. С жалостью. С подозрением. Со страхом.