Тропа меж двух костров

— Моя прекрасная королева не может носссить имя челяди и простолюдинки, ты моя Анассстасия — королева, твоя красссссота ослепительна, а изгибы манят меня.

От облика Артемия нет уже ничего, вместо него передо мной извивается огромный змей. Чешуйки переливаются на солнце, я не могу оторвать от них взгляд. С трудом я заставляю себя закрыть глаза.

— Нет нет нет — Шепча одно единственное слово, оно превращается в мантру.

Я рванулась изо всех сил и... проснулась.

В избе всё так же темно. Липкий холодный пот покрывает всё тело. Я сажусь на лавке, прижав колени к груди и дрожа всем телом. Сон. Это был всего лишь сон... Но ощущение чужого присутствия ни как не отпускает меня.

Пробуждение было похоже на выныривание из вязкой, чёрной смолы. В нос ударил густой, успокаивающий запах горячего молока и разваренной репы. Убирая с лица спутанные медные кудри, я почувствовала, как голова наливается невыносимой тяжестью, словно внутрь черепа залили расплавленный свинец.

Я попыталась приподняться на локте, но мир вокруг опасно качнулся. Перед глазами заплясали цветные пятна, желудок скрутило спазмом, и голова без сил упала обратно на подушку. Сухие губы, покрылись шершавой корочкой, и каждое движение ими причиняло боль. Я тяжело сглотнула, пытаясь протолкнуть горький ком, застрявший в горле.

Сквозь туманную пелену я увидела мать. Её лицо, обычно строгое, сейчас выражало лишь тревогу и усталость. Она поставила глиняный кувшин рядом с лавкой, и по избе поплыл пар. — На вот, дочка, выпей... Сегодня не ходи в поле, а то ты совсем плоха. — Её голос доносится будто издалека, глухо и искажённо. Она села на край лавки и положила мне на лоб мокрую, приятно-холодную тряпицу. Прохлада принесла мимолётное облегчение. — Где ж тебя так угораздило-то Ещё и летом, в самую жару

Её последние слова я уже слышала отдалённым эхом. Тяжёлая входная дверь скрипнула, закрываясь за ней, отсекая звуки внешнего мира. Я снова провалилась в глубокий, лихорадочный сон.

По коже пробежали мурашки. Я почувствовала чьё-то ледяное, неземное прикосновение к своему плечу — словно сама могильная сырость коснулась кожи сквозь тонкую ткань рубахи.

Я резко открыла глаза, и прямо перед моим лицом, в полумраке избы, горят два ярко-зелёных, нечеловеческих глаза с вертикальными щелями зрачков. Они огромны и источали холодное, гнилостное свечение, от которого воздух вокруг становился вязким и тяжёлым. В них не было ни капли тепла, лишь древний, хищный голод.

А затем существо подалось вперёд, заполняя собой всё пространство над моей лавкой. Из темноты проступили очертания гигантской змеиной головы, чешуя которой казалась чёрной и влажной, как речная тина. Его морда искажена жуткой кривой ухмылкой, за которой виднеются острые, игольчатые зубы.

В нос ударил запах болотной воды, прелых листьев и чего-то приторно-сладкого, тошнотворного.

Змей склонился ещё ниже, его горячее, смрадное дыхание обожгло мне лицо. — Анасссстасия... — прошипел он, и звук этого голоса вибрировал прямо у меня в черепе, вытесняя все мысли и оставляя лишь парализующий страх. Он больше не говорил через образы Артемия. Теперь он явился в своём истинном, чудовищном обличье, чтобы забрать то, что считал своим по праву — мою сломленную душу.

Я хотела закричать, позвать хоть кого-то, но горло перехватило спазмом. Я могла лишь беспомощно смотреть в эти гипнотические зелёные огни, чувствуя, как хвост создания медленно извивается на моём теле.

В ужасе я наблюдаю, как хвост змея сползает с моего живота ниже, поднимая рубаху и оголяя моё тело. Мышцы инстинктивно напряглись.

Холодный хвост касается моей груди, огромная голова наклоняется, и я вижу, как раздвоенный язык оставляет паутинку слюны прямо на соске. Хвост змея опускается ещё ниже. Я тяжело дышу, и моё тело предательски изнывает от нового порочного желания.

— Не сссссопротивляйся, любовь моя, — шепчет он.

Я закрываю глаза, не желая видеть, что это существо делает со мной, но тело всё равно ощущает.

Вдруг его прикосновения больше не кажутся мне омерзительными; наоборот, я желаю почувствовать его холодные чешуйки.

Извиваясь гибким телом, змей срывает с меня рубаху, а его язык касается моей шеи.

— Оставь меня — тихо шепчу я.

Змей ухмыляется, обнажив игольчатые зубы, и растворяется в полумраке избы.

Я проснулась с необъяснимой, всепоглощающей слабостью в теле.

Оно не слушается меня, становясь чужим, и наливаясь свинцовой тяжестью. Кажется, что даже поднять руку, чтобы отогнать муху, — непосильный труд. Голова наливается пульсирующей болью, словно в виски кто-то методично вбивает тупые гвозди.

— Анассстасия Анассстасия Анассстасия.

Мучительное шипение снова и снова рождается где-то в самой глубине моего нутра, и медленно, ползёт по жилам, сковывая мышцы.

Я потеряла счёт времени и почувствовала, как зубы выбивают частую, неконтролируемую дробь.

В промежутках, сознание возвращалась ко мне и я обрывками чувствовала, как мама кутает меня во все шкуры и овчины, что есть в избе, но согреться невозможно. Холод этот не снаружи, он внутри.

Всё моё существо чувствовало, как стынет кровь, превращаясь в вязкую, ледяную патоку.

Жар сменился на озноб внезапно и жестоко. Словно кто-то плеснул на меня кипятком. Кожа вспыхивает огнём, становится сухой и горячей на ощупь.

— Да, помоги же мне, Волос, я горю изнутри! — Выкрикиваю я, не своим голосом.

В голове мутится. Реальность искажается, смешиваясь с бредом. Внезапно, потолок избы превращается в иссиня-чёрное небо, а тени от лучины — пляшущее пламя красного костра.

Босые ноги касаются мокрой травы. Шаг за шагом я иду через дым от костров. Сквозь пелену дыма мне удаётся разглядеть мёртвых соседей. Чьих-то ушедших сынов и возлюбленных. Они склоняются передо мной, их лица то яснеют, то снова расплываются в зыбком мареве.

Они шепчут моё имя, и протягивают ко мне ледяные руки.

В мареве я замечаю Артемия, и мне так хочется верить, что он вернулся, что всё было лишь страшным сном. Но что-то в нём не так. Взгляд слишком пристальный, голодный. Он пытается встать, но его движения рванные, механические.

— Любимый мой. — Шепчу я, но он исчезает в недрах дыма.

Вдруг костры разгораются пуще прежнего, искры разлетаются в разные стороны, мёртвые склоняют головы и из дыма приближается высокая мужская фигура.

Навий жених.

Навий жених.

Мир возвращается рывками. Сначала — ощущение собственного, непослушного тела, налитого свинцовой тяжестью. Затем — звук. Тихий, монотонный шепот, похожий на шелест листвы или журчание ручья. И, наконец, свет, такой невыносимо яркий, режет глаз даже сквозь сомкнутые веки. Я с трудом разлепляю ресницы.

Вынырнув на поверхность сознания, я судорожно, со всхлипом, хватаю ртом воздух. Легкие обожгло. Я лежу на лавке, мокрая от пота, и дрожу, хотя в избе тепло.

Мать сидит рядом на низкой скамеечке. Она быстро смахнула с щеки слезу тыльной стороной ладони и тут же натянула на лицо маску спокойствия. Её рука, огрубевшая от работы, легла на мой лоб — прохладная и живая. — Всё, всё уже прошло, — приговаривала она шёпотом, раскачиваясь из стороны в сторону, словно убаюкивая не меня, а свой собственный страх. — Слава богам...

Я с трудом повернула гудящую голову. Оглядываясь по сторонам, я пытаюсь привыкнуть к солнечному свету, который золотым потоком льётся из окон избы. Всё казалось нереальным, словно я смотрю на мир сквозь мутную воду. — Сколько я спала? — Мой голос кажется мне хриплым и чужим.

Мать переглянулась с кем-то за моей спиной. Я с усилием скосила глаза и увидела отца. Он осторожно вышел из-за печи, где обычно хранились травы и сушились грибы. Его огромная фигура заслонила свет. Взгляд его был по-прежнему суров, но в нём появилось что-то новое — раскаяние и робкая радость. — Пять дней, милая. Пять дней ты металась в жару и бредила.

Стыд горячей волной окатил меня, смывая остатки лихорадки. Я вспомнила всё: плеть, боль, уход Артемия. — Прости, тятя, — быстро выпалила я, боясь, что он снова разозлится. Слова давались с трудом.

Отец крякнул и подошёл ближе. Он навис надо мной, как скала, но его движения были на удивление осторожными. — Это ты прости меня, дочь, — глухо произнёс он. Его тяжёлый взгляд опустился на пол. Он долго молчал, собираясь с мыслями, подбирая слова. Наконец он поднял глаза. В них больше не было гнева. — Коли вернётся твой сокол... — он сделал паузу, словно сам не верил в то, что говорит, — свадьбу сыграем с размахом!

Я радостно улыбнулась. Слабая, но искренняя улыбка тронула мои пересохшие губы. Я сжала в руке под одеялом заветный свёрток — гладкую бересту. «Он вернётся...» — прошептала я одними губами.

И в этот миг я приняла решение. Я никогда не расскажу родителям об этом страшном наваждении в лесу и о ледяном прикосновении демона в бреду. Это будет моей тайной. Я должна быть сильной ради Артемия и ради нашей будущей свадьбы. Я должна верить только в его любовь, чтобы Огненный змей не нашёл пути к моему разуму снова.

Ранним утром я, накинув на плечи старую свитку, вышла из горницы в общую избу. Воздух густой и тёплый, пропитанный упоительным ароматом печёного капустного пирога, чей румяный бок ещё светился жаром в печи.

Отец уже сидит за столом. Он пьёт парное молоко из глиняной кружки и, откусывая добрый кусок пирога, лишь молча кивнул мне на лавку напротив. Я проследила за его взглядом и увидела там небольшой, аккуратно сложенный свёрток из чистой холстины.

Сердце пропустило удар. Дрожащими пальцами я развязала тесьму и развернула ткань. Внутри лежала она — праздничная рубаха. Длинная, из тончайшего выбеленного льна, который казался мягче лебяжьего пуха. Горловина собрана в идеальные, мелкие складки и прошита ярким, витым руликом алого цвета. Широкие рукава у запястья присборивались нарядными зарукавьями. Но главным чудом была вышивка: по всему подолу и по краю рукавов вилась алая нить, складываясь в сложный, древний узор из ромбов — символов земли и плодородия — и солнечных, огненных знаков.

Не помня себя от радости, я быстро сбросила с плеч домашнюю одежду и через голову надела обнову. Ткань холодила кожу, а вышивка приятно царапала ладони. Я подскочила к отцу и крепко, порывисто обняла его, уткнувшись носом в его ещё крепкое плечо. — Спасибо, тятя, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает ком.

Отец, не привыкший к таким проявлениям нежности, смущённо крякнул и пригладил свою густую бороду огромной ладонью. — Да будет тебе, — буркнул он в кружку с молоком, но я видела, как дрогнули в улыбке уголки его глаз.

В этот момент дверь в избу отворилась со скрипом, и в проёме показалась вихрастая голова моей подруги Фиски. — Наська! — громким шёпотом позвала она. — Пошли скорее в лес! Пока роса не сошла, травы собирать!

Я вопросительно посмотрела на отца. Он дожевал пирог, вытер усы тыльной стороной ладони и строго глянул на меня. — Идите. Только к вечеру возвращайся, пока не стемнело. Лес нынче не шутит.

Я лишь кивнула в ответ. Радость от подарка переполняла меня, требуя выхода. Я схватила Фиску за руку, и мы, смеясь и толкаясь, выбежали из душной избы на свежий утренний воздух.

Наклонившись, я втянула носом густой, пряный аромат зверобоя, напоенного утренней росой. Осторожно, чтобы не повредить стебель, я коснулась его кончиками пальцев, а губы сами зашептали древнюю, впитанную с молоком матери молитву: — Благодарю тебя, Мать Сыра Земля, за травы дикие, что лечат тело, за хлеб на столе, что кормит душу, и за тех, кто вернулся с поля бранного живым...

Слова молитвы оборвались. Память — предательница — тут же унесла меня в другую ночь, такую же полную тайн, пропитанную пряным ароматом ночного разнотравья. Я вспомнила, как мы с Артемием уходили в лес искать цветок папоротника. Конечно, нам не нужны были никакие цветы. Это был лишь красивый, освящённый веками повод уединиться в шепчущей чаще.

Лес в ту ночь жил своей, дикой жизнью. Над головой ухал филин, в кустах шуршала невидимая мелкая живность, а под ногами то и дело вспыхивали холодным светом гнилушки. Воздух был густым и сладким. Именно там, в сердце тьмы, под сенью вековых дубов, Артемий впервые поцеловал меня. Нежно, почти невесомо, будто боялся, что я могу взмахнуть невидимыми крыльями и раствориться в чаще навсегда.

— Ну что, Наська, чего насобирала? — резкий, звонкий голос подруги вырвал меня из сладкого плена воспоминаний.

Я вздрогнула и тяжело выдохнула. В моей руке сиротливо красовался всего один стебель зверобоя. — Тю... Не густо, подруга! — Фиска фыркнула и махнула своей полной корзиной. — Ничего, я с тобой поделюсь. Она бесцеремонно схватила меня за запястье и потащила через луг.

Мы бежим, смеясь и визжа, когда холодная земля обжигает босые ступни. Солнце уже припекает, и тяжёлый аромат полевых цветов кружит голову. На мгновение мне удалось заглушить тоску по Артемию.

Вдруг я замерла, и предчувствие ледяной иглой кольнуло в самое сердце. По просёлочной дороге, у самой кромицы деревни, где пыльная трава уступала место утоптанной земле, катит экипаж. Он, кажется, чужим здесь, как золотой перстень на руке землепашца. Мы с Фисой остановились, невольно залюбовавшись, но не красотой самой повозки, а мощью и статью четвёрки вороных скакунов. Их чёрные бока лоснились на солнце, а гривы заплетены в сложные косы с вплетёнными алыми лентами. Копыта, подкованные серебром, выбивают из сухой земли глухую, мерную дробь.

— Пойдём скорей! — выдохнула подруга, её глаза горели любопытством. Она метнулась обратно в деревню, петляя между домами, а я еле шла за ней, с каждым шагом чувствуя, как тяжелеют ноги.

Когда мы вышли к центру деревни, гомон толпы стал оглушительным. Простые селяне, оторвавшиеся от своих повседневных забот и подготовки к празднику, сбились в кучу и перешёптывались, провожая взглядами незваных гостей. — Кто же это? — доносилось со всех сторон. — Каков богач! Гляди, какие кони! — А красавец-то! Видать, из самой княжьей семьи!

Озираясь по сторонам, я наконец подошла к своей избе. И там, прямо напротив нашего крыльца, где отец обычно колол дрова, стоит она.

Карета — тяжёлая, приземистая, выкрашенная в глубокий, почти чёрный цвет индиго. Дерево отполировано до такого блеска, что в нём, как в тёмном зеркале, отражаются соломенные крыши изб и испуганные лица селян.

Но больше всего меня поразили слуги. Их было двое. Они стоят по обе стороны от кареты, словно безмолвные каменные идолы. Одеты они в одинаковые тёмно-синие ливреи с серебряным шитьём, которое стоило, наверное, как вся наша деревня за год. На головах у них сидят небольшие нелепые бархатные шапочки с перьями цапли.

Один из них, заметив мой взгляд, медленно и с достоинством опустил подножку, покрытую ковровой дорожкой. Он даже не посмотрел на толпу — его лицо оставалось абсолютно бесстрастным. В руках у него короткий жезл, больше для вида, чем для дела. Эти люди не были воинами; они были частью декораций, дорогим обрамлением для того, кто сидел внутри этой роскошной клетки на колёсах.

Дверца кареты, инкрустированная перламутром, распахнулась. Первым на землю спрыгнул один из слуг, и лишь после этого из тёмного нутра экипажа вышел он.

Мужчина. Высок, статен и двигается он с грацией хищного зверя. Длинные, чёрные волосы, собранные в тугой хвост на затылке, открывают высокий лоб и подчёркивают резкие, словно высеченные из камня черты лица. Он гладко выбрит, что само по себе было редкостью и говорило о его высоком статусе и следовании иноземной моде. Но больше всего поражали его глаза — холодные, оценивающие, цвета тёмного изумруда.

Длинная свита из византийского сукна глубокого, почти чёрного цвета, мягко струится по земле, до самых щиколоток, подчёркивая его поджарую фигуру. Свита распахнута на груди, открывая вид на нижнюю рубаху из тончайшего, белоснежного шёлка.

Ворот и края рукавов этой рубахи богато украшены вышивкой золотой нитью, изображавшей сложные меандровые узоры.

Поверх свиты на плечах лежит корзно. Оно скроено из алого, как кровь, аксамита. Ткань переливается на солнце, играя бликами. Плащ не был застёгнут фибулой на плече, как у воинов, а свободно ниспадает, удерживаемый лишь на груди массивной золотой гривной. Его пояс широкий, из выделанной кожи оленя, и сплошь покрыт серебряными бляхами с чернью.

На поясе красуется небольшой кинжал в ножнах, рукоять которого инкрустирована бирюзой.

На ногах его сафьяновые сапожки алого цвета в тон плащу, с загнутыми вверх носками и тончайшей вышивкой по голенищу. Он сделал шаг вперёд, и я заметила на его пальцах несколько тяжёлых перстней с самоцветами.

Он медленно обвёл взглядом толпу селян, и его взор остановился на моём отце, который вышел на крыльцо.

Отец сложил руки на груди и произнёс. — Чему обязан?

Мужчина сделал шаг к моему отцу и надменно бросил. — Желаю в жёны взять вашу дочь, Анастасию.

Вся толпа разом обернулась на меня. Фиса и вовсе застыла с открытым ртом, а её глаза расширились настолько, что, казалось, ещё немного — и они выпадут из орбит, покатившись по пыльной земле.

Минута напряжённого молчания была прервана появлением матери. Она выбежала на крыльцо, сдвинув брови у переносицы, и удивлённо спросила: — Нашу Наську, что ль?

— Вашу. — Подтвердил глубокий бархатистый бас незнакомца.

Толпа ахнула. Женские взгляды, полные недовольства и осуждения, тут же устремились на меня. — Ишь, Наська-то какова скромница — донеслось из-за спин. — Да она и мизинца не стоит такого красавца — вторил другой голос.

— Ну, заходите, коли праздничный пирог отведаете. — Мать, кажется, уже оправилась от первого шока.

Отец немного отошёл в сторону, открывая дверь перед гостем. Когда они оба скрылись в полутьме избы, мать жестом подозвала меня. Я шла сквозь строй косых взглядов, сжимая кулак за спиной так сильно, что ногти впивались в ладонь.

— Не серчайте уж, — начал отец, когда мы расселись. — Мы богатством не славимся, но монетой не обижены.

Он сел на лавку и жестом пригласил гостя сесть напротив. Мать засуетилась на кухне: достала с полки братину, разложила на широкое блюдо капустный пирог. Разложив всё на столе, она присела рядом с отцом, накидывая на плечо полотенчико.

Мужчина сложил руки на столе в замок. — У меня много дел, милейшие, поэтому я перехожу сразу к делу. Будучи год назад в ваших краях, Анастасия мне приглянулась сразу. Поймите, я занятой человек, поэтому тогда у меня не было возможности подарить вам своё время. Сегодня же... — он хищно оглядел меня с ног до головы, и я почувствовала, как на щеках вспыхнул предательский румянец, — ...я с удовольствием предлагаю вам пять мешков золотых и своё обещание любить Анастасию и обеспечивать её.

Отец открыл рот, чтобы что-то спросить, но мужчина перебил его: — Анастасия будет жить в моём огромном замке — фамильной реликвии. Слуги уже готовят для неё комнату. Одежда для неё будет пошита по меркам изысканной моде Европы

— Европы — эхом повторила мама и вытаращила на гостя глаза.

Мужчина кивнул, и на его лице появилась полуулыбка — та самая, которой он явно заманивал девушек в свои сети. — Или она сможет купить всё, что пожелается, в Мироградской швейной лавке.

— Мироградской — опять повторила мама. Её рот сам собой открылся от удивления. Я мягко коснулась её плеча, и она вздрогнула, махнув на меня рукой, но рот прикрыла.

— Так же у меня есть конюшня, участок в несколько гектаров, сад с плодородными деревьями — Зелёные глаза посмотрели на меня исподлобья. — Только вот нет нежной ручки, которая бы этим всем управляла.

— Ваши речи сладки, но чем докажете? — голос отца стал твёрже.

Мужчина поднял руку, приказывая слуге подойти. Один из них тут же подскочил к столу и бросил на него два тяжёлых мешка. Одна золотая монетка выпала из мешочка и со звоном покатилась по деревянному столу. Мужчина ловко поймал её двумя пальцами и принялся рассматривать. Она манила своими переливами в тусклом свете лучины. Отец и мать невольно засмотрелись на монету, но гость резко убрал её в карман.

Отец будто очнулся от морока и мотнул головой. — Как фамилия-то ваша, господин?

Мужчина встал, поправляя корзно. — А фамилия моя, милейший, Алексеев.

Отец с подозрением уставился на него, разглядывая лицо гостя. — Что-то я не припомню, чтобы у Владимира Алексеева был сын.

Мужчина усмехнулся. Его глаза начали странно переливаться. Чем дольше отец всматривался в его лицо, тем сильнее его притягивал взгляд этих изумрудных глаз. Мне невольно вспомнился гипнотический и похотливый взгляд змея.

— Я внебрачный сын. Кириллом меня зовут. И отец оставил мне всё его состояние, не имея больше наследников мужского пола.

Отец медленно кивнул. Только тогда Кирилл отвёл взгляд и достал из кармана небольшие часы на золотой цепочке. — Что ж — начал он. В этот момент слуги быстро поставили на стол небольшой сундук. — Мне уже пора, а вот это вам.

Крышка сундука со скрипом отворилась. Господин Алексеев достал небольшой свёрток. — В этой купчей подробно написаны все условия сделки.

От слова «сделка» меня передёрнуло. — То есть вы покупаете меня, господин Алексеев?

Кирилл лишь на секунду задержался в дверном проёме. Затем уверенным шагом подошёл ко мне и взял за подбородок. В нос ударил резкий запах дорогих иноземных ароматов — лимонной цедры и чего-то ещё, сладкого и ядовитого одновременно. Я с омерзением дёрнулась, заглядывая в его бездонные зелёные глаза. Они манили меня против воли, и каждая клеточка моего тела возжелала его сильных прикосновений. Мне всё вдруг стало до боли ясно. Передо мной стоит, вырвавшийся из самой преисподней, Огненный змей.