Последний рубеж

Анна и Станислав направились в жилой отсек к врачу миссии Завьялову. Перед Михаилом Петровичем в воздухе плавал раскрытый блокнот. Услышав скрип переходного люка, он закрыл записи.

Громова и Руднев перебрались внутрь модуля.

— Нам нужен ваш галстук, Михаил Петрович, — сказала бортинженер.

Врач напрягся, рука инстинктивно дернулась к воротнику.

— Это неуместная шутка, товарищ Громова.

— Помпа системы регенерации воды вышла из строя. Разорвало уплотнительную мембрану. Вода не поступает в фильтры. Без качественной синтетики, способной удержать эпоксидную смолу, мы останемся без жидкости. Ваш партийный галстук — единственный подходящий отрез искусственного шёлка на станции.

Завьялов прикрыл рукой свой личный рундук.

— Это символ. Знамя, если хотите. Олицетворение государства, отправившего нас сюда.

— Вода отказывается течь по законам диалектики, Михаил Петрович. — Анна не сводила взгляда с запертого рундука. — Если не заклеим помпу плотной синтетикой, через пару недель ваш кумач пригодится нам разве что в качестве саванов. Эстетично, согласна. Но крайне непрактично. Отдайте галстук.

— Ищите другой материал. Разберите парашюты. Вскройте аптечки. Я не позволю осквернять атрибутику ради сантехнических нужд. Вы теряете идеологический стержень, Громова.

Врач отгородился от них сжатыми кулаками, защищая дверцу рундука. Расстаться с кумачом для него означало признать, что никакой великой миссии больше нет, а есть только сантехника и выживание.

Руднев перехватил поручень над его головой, нависая.

— Товарищ Завьялов. Вы находитесь на борту военного объекта. Приказ командира в аварийной ситуации не обсуждается. Достаньте галстук.

Врач не мог ослушаться прямого приказа. Он понуро открыл дверцу рундука, вынул аккуратно сложенный красный галстук и вложил его в протянутую руку Руднева.

Оставшись один, Завьялов открыл блокнот, достал шариковую ручку и сделал первую запись на чистом листе. Если внешняя система координат рушилась, ему необходимо было зафиксировать её на бумаге.

Анна разложила красный шёлк на рабочем столе, взяла ножницы и разрезала ткань. Символ советской власти потерял форму, превратившись в расходный материал.

— Смола и отвердитель. — Алексей продемонстрировал два пластиковых шприца с вязкой желтоватой жидкостью.

Работать с эпоксидной смесью при нулевой гравитации было опаснее, чем с открытым огнём. Жидкость не лилась. Выдавленная из тубы, она собиралась в шарообразные сгустки. Достаточно одному такому липкому пузырю угодить в решётку вентиляции — полимер заклинит лопасти кулера или перекроет дыхательную артерию, обрекая отсек на удушье.

— Делаем бокс, — скомандовала Анна.

Они растянули над рабочим столом кусок прозрачного полиэтилена от транспортировочной упаковки. Края приклеили армированной лентой к металлическому щиту, создав герметичный пузырь. Анна прорезала в пластике две узкие щели, просунула внутрь руки в толстых резиновых перчатках, а Алексей плотно замотал стыки скотчем вокруг её запястий.

Теперь кисти бортинженера находились внутри изолированной камеры вместе с шёлком и шприцами.

Анна с усилием надавила на поршни. Компоненты зависли в воздухе в виде двух дрожащих янтарных сфер. Бортинженер осторожно, стараясь не разбить шары на мелкие капли, свела их вместе.

Жидкости слились в единый ком, и Анна подхватила его красным лоскутом.

Начался самый опасный этап. Смолу требовалось втереть в структуру волокон. Анна разминала ткань, заставляя химический состав пропитывать нити. Эпоксидная смесь начала выделять тепло. Температура росла, пробиваясь даже сквозь толстую резину перчаток и обжигая ладони.

Липкие нити тянулись за пальцами, норовили испачкать прозрачный купол. Постепенно шёлк потемнел и стал жёстким.

— Реакция завершается, — сообщила Анна, чувствуя, как ткань теряет эластичность. — Вскрывай.

Алексей вспорол плёнку лезвием. Из самодельной камеры потянуло резким химическим запахом. Анна извлекла готовую деталь. Это был уже не мягкий элемент одежды, а прочный, упругий диск.

Кротов закрепил мембрану внутри помпы и затянул болты фиксации.

— Пуск, — скомандовала Громова.

Руднев повернул рычаг.

Электродвигатель взвыл, набирая обороты. На этот раз звук был стабильным, без надрыва. Вода из приёмного резервуара устремилась в систему фильтрации. Ни одной капли не сорвалось из-под металлического кожуха.

Сквозь технологический паз виднелся край красного шёлка, пульсирующий в такт работе двигателя. Символ исчезнувшей империи теперь выполнял единственную полезную функцию — гнал талую воду по трубам умирающей станции.

Из «Летописи изоляции». Бортовой врач М.П. Завьялов. Запись от 12 февраля 1992 года. Бортовое время 23:15.

«Анализ оперативной обстановки свидетельствует о нарастании факторов агрессивной среды. Технические сбои, в частности разрыв гидроизоляционной мембраны водонапорной магистрали, не следует рассматривать как слепую случайность. Это прямое следствие нашего отрыва от материальной базы, спровоцированного вражеской блокадой радиообмена. Осада продолжается.

Сегодня коллективу пришлось пойти на крайние меры. Ради восстановления работоспособности системы регенерации был утилизирован мой партийный галстук.

Первичное восприятие данного акта как идеологической диверсии со стороны бортинженера Громовой оказалось ошибочным. Эмоциональная реакция недопустима для офицера. В условиях автономного выживания символика обязана трансформироваться в практическое орудие. Ткань, несшая на себе смысловую нагрузку принадлежности к партии, теперь несёт гидродинамическую нагрузку, обеспечивая жизнедеятельность советских граждан на орбите. Материя перешла в иную, высшую форму служения.

Вынужден констатировать — психологическое состояние экипажа требует строгого контроля. Отсутствие внешних директив рождает у отдельных лиц опасные упаднические тенденции. Моя первоочередная задача — не допустить подмены классового сознания примитивным инстинктом выживания. Мы не цепляемся за жизнь, мы удерживаем вверенный нам объект до поступления новых приказов».