Хроники Марко " Как Арминий с Римом подружился "

Алкион хотел спросить что-то ещё, но передумал.

— Ладно, — сказал он. — Завтра так завтра.

Вафик завязал тюк, отодвинул его к стене, поближе к себе. Выпрямился, потянулся, хрустнул спиной.

— Спать, — сказал он. — Завтра рано вставать. А ты — не пей больше сегодня. А то хозяин сказал, что выгонит, если ещё раз застанет тебя под столом.

— Это было один раз, — обиделся Алкион.

— Два. Я считал.

Вафик отвернулся к стене, натянул на голову край плаща.

Алкион посидел ещё немного, посмотрел на лампу, на тюк с шёлком, на дверь, за которой шумел Эфес. Потом вздохнул, достал флягу, отхлебнул, спрятал.

— Ладно, — сказал он. — Спать. Но завтра я с тобой в порт. Хочу посмотреть на твой шёлк. Настоящий. Не тот, что ты прячешь от моих грязных рук.

— Не говори «настоящий», — буркнул Вафик из-под плаща. — Продавец услышит — поднимет цену.

Алкион усмехнулся, но спорить не стал.

Комната затихла. Только лампа чадила и где-то во дворе всхрапывал Буба — верблюд, который, кажется, уже знал, что завтра опять дорога.

Глава 2

Алкион храпит так, будто в глотке у него застряла кость и он пытается её выкашлять. Вафик возится в углу, бормочет что-то по-арамейски — то ли молится, то ли проклинает Бубу.

Тишина. Только доски скрипят да за стеной кто-то сражается с женой — посуда гремит, баба орет: «Ах ты, пьяная рожа, я тебе яйца оторву!»

А потом дверь слетает с петель.

— Обыск, суки! — орет мужик с факелом. За ним еще двое. Рожи кирпичом, кулаки как башки новорожденных бычков. Все в коже, с ножами, один с дубиной.

— Чего надо? — спокойно спрашивает Вафик, не вставая.

— Где он? — орет первый.

— Кто?

— Вор, блядь! Который кошель у моего брата спер сегодня на базаре!

— У нас нет вора, — говорит Вафик.

— Врешь, старая жопа!

Первый замахивается факелом. Языки пламени метутся по зале, выхватывают из темноты грязные углы, спящих постояльцев, храпящего Алкиона.

Марко понимает: сейчас начнется. Или он встанет, или его поднимут с пола трупом.

— У нас никого нет, — повторяет Вафик. — Ищи в другом месте.

— Я сам посмотрю!

Мужик с дубиной шагает вперед. И тут Алкион, который, оказывается, не спал, а просто притворялся, подсекает его ногой под колени. Дубина летит в сторону. Мужик падает, как мешок с говном.

— Стоять, суки! — орет Алкион и вскакивает. — Трое на троих, кто кому наделает!

Первый с факелом кидается на Алкиона. Грек уворачивается, но факел опаляет ему волосы. Воняет паленым. Алкион орет: «Волосы, сука! Я их три месяца растил, мудила!» — и бьет первого в челюсть.

Первый отлетает, падает на стол, стол ломается, щепки летят во все стороны.

Марко не успевает ничего сообразить — второй, тот, что без дубины, хватает его за ворот и швыряет в стену. Голова трещит, в глазах звезды, но Марко не падает — злоба берет верх.

— Ты, ёбаный кусок дерьма! — орет Марко и с размаху влетает ногой мужику в пах.

Тот складывается пополам, хрипит и оседает на пол, как куль с картошкой.

— Яйца, сука! — кричит мужик, катаясь по полу. — Разбил яйца!

— А зачем их носить, если не ныть? — рычит Марко.

Третий, с дубиной, уже вскочил и бежит на Вафика. Старик даже не шевелится. Просто смотрит.

— Давай, подойди, — говорит Вафик. — Ближе.

Мужик замахивается. Вафик уворачивается, хватает его за руку, выкручивает. Хруст. Мужик орет.

— Рука! Ёбаная рука!

— Заткнись, — говорит Вафик и бьет его лбом в переносицу.

Кровь фонтаном. Мужик отключается, падает как подкошенный.

Первый, тот, у которого челюсть съехала, пытается встать. Алкион добивает его табуретом. Табурет ломается на голове мужика. Мужик вырубается.

— Хорошая мебель, — говорит Алкион, вытирая руки о штаны.

— Не наша, — говорит Вафик. — У хозяина спросим.

Трое лежат на полу. Один стонет, держась за пах. Второй молчит, без сознания, с разбитой мордой. Третий пытается ползти к двери, весь в крови.

Вафик подходит к нему, ставит ногу на шею.

— Скажешь брату, — говорит Вафик, — чтобы искал своих воров в другом месте. А сюда не приходил. Понял?

— Понял! — хрипит мужик. — Понял, отпусти!

Вафик убирает ногу. Мужик вываливается в дверь и ползет по улице, подвывая.

Алкион садится на пол, достает флягу, пьет.

— Ну, продажный, — говорит он, вытирая кровь с разбитых губ. — А ты говорил, что спать хочешь. Доспался?

— Я вмазал одному, — отвечает Марко. У самого руки трясутся. Адреналин бурлит в крови.

— Я видел. Как в яйца. Красиво.

— Он заслужил.

— Все они заслуживают, — философски замечает Алкион. — Вопрос в том, кто начнет, а кто закончит.

Вафик садится на пол, закрывает глаза.

— Спать, — говорит он. — Утром встаем рано.

— После такого спать? — удивляется Алкион.

— А что делать? Плакать?

Алкион пожимает плечами, ложится на пол, накрывается плащом. Марко — рядом.

В зале тихо. Только дышит без сознания мужик у двери. Только потрескивает лампа, догорая. Только за стеной, где-то далеко, лают собаки и кричат чайки.

Алкион уже храпит. Вафик сопит в углу.

Марко смотрит в потолок. Думает: «Эфес, мать твою. И это только начало».

Потом закрывает глаза.

Уснули все трое. До утра.

****

Утро пришло серым светом сквозь щели в ставнях.

Марко открыл глаза. Вафик уже не спал — сидел на своей лежанке, чистил трубку.

— Вставай, — сказал Вафик.

— Встаю.

Марко сел, потёр лицо. Тело ломило после вчерашней драки. Он посмотрел на руки — костяшки сбиты, под ногтями засохшая кровь.

Вафик поднялся и начал собирать тюки.

Они вышли во двор. Буба стоял под навесом, жевал какую-то дрянь и смотрел на них с видом глубокого презрения. Марко подошёл к колодцу, набрал воды, умылся.

Потом они вышли на улицу.

Эфес просыпался. Из дверей выползали торговцы, открывали ставни, выкатывали бочки. Воздух наполнялся запахами — жареный лук, оливковое масло, свежая рыба, горячий хлеб.

Вафик купил у продавца лепёшки. Они сели у стены — Марко на корточках, Вафик на низком камне, выступающем из мостовой.

Марко жевал лепёшку, запивал кислым вином из общей фляги и смотрел по сторонам.

Рядом, у лотка с рыбой, толстый торговец спорил с тощим. Толстый орал, что ему подсунули тухлую скумбрию, тощий — что толстый просто жмот. Прямо под ноги Марко вывалили ведро с помоями — жижа растеклась по камням, завоняло кислятиной. Марко отдёрнул ногу, но сандалии уже промокли.

Вафик жевал молча, иногда поглядывая на солнце. Оно уже поднялось над крышами.

— Вафик, — сказал Марко.

Бедуин поднял глаза.

— Мы сейчас пойдём искать Алкиона, — сказал Марко. — Но прежде... расскажи.

— Что рассказать? — голос у Вафика был хриплый, низкий, как скрип колёс по камням.

— Всё, — сказал Марко. — Как ты оказался в этой жизни? Откуда ты? Кто ты?

Вафик затянулся, выпустил дым. Помолчал. Потом убрал трубку, положил на колено.

— Ладно, — сказал он. — Расскажу.

Он пересел на камень, поудобнее. Крякнул.

— Я родился в Петре, — сказал Вафик. — Это в Набатее. За Иудеей. Город в скалах, розовый, как задница новорождённого верблюжонка. Там дома не строят — их вырезают в камне. Тысячи лет. Раньше, чем Рим встал на ноги и обоссался первый раз, а греки начали считать себя умными.

Марко усмехнулся.

— Не смейся, — сказал Вафик, но без обиды. — Правда. Набатея древняя. Мы торговали ладаном, когда твои предки ещё в дуплах жили и жёлуди жрали. У нас вода стоила дороже золота. Человек с бурдюком был богаче человека с кошельком. Я в детстве бегал за водоносами, как собака за сукой в течке. Хотел хоть каплю украсть. Поймали раз — отлупили так, что я до сих пор на левый бок спать не могу. До сих пор, понял? Это было, бля, тридцать лет назад.

— И что, помогло? — спросил Марко.

— Нет, — сказал Вафик. — Я начал воровать воду у других. Но это другая история. И не для твоих ушей.

Он замолчал, достал флягу, отхлебнул. Подал Марко. Марко тоже отхлебнул. Вода была тёплая, пахла медью и старой кожей.

— А отец твой? — спросил Марко, возвращая флягу. — Ты говорил, он торговал благовониями.

— Торговал, — кивнул Вафик. — Ладан возил из Йемена, через всю пустыню. Три месяца караван, сорок верблюдов. Он возвращался домой раз в год. Раз в ёбаный год. Я его почти не помню. Только запах. От него всегда пахло верблюдом и ладаном. И ещё чем-то сладким — корица, наверное, или старость, или женщины. Я не знал тогда. Думал, так пахнет счастье. Потом понял — счастье пахнет верблюдом и дорогой. А ладан — это для мертвецов.

Он пожевал губами, облизал их.

— Я с ним ходил в первый караван, когда мне было четырнадцать. Он сказал: «Сын, посмотри на пустыню. Запомни её. Потому что она не прощает. Она не женщина, не базар, не твоя мать. Она — хуйло, которое тебя убьёт, если ты не будешь внимателен». Я не понял. Я думал, он шутит. Через неделю мы потеряли двух верблюдов. Заблудились в песках. Я плакал. Отец ударил меня по щеке и сказал: «Плачь дома. В пустыне ты мужчина». Я больше никогда не плакал.

— Никогда? — спросил Марко.

— Один раз, — сказал Вафик. — Когда умерла мать. Но это было не в пустыне. Это было дома. Так что не считается.

Он раскурил трубку снова. Руки у него дрожали — то ли от старости, то ли от воспоминаний.

— А мать твоя? — спросил Марко.

Вафик помолчал. Погладил чубук трубки, покрутил её в пальцах.

— Мать была бедуинка чистая. Не смешанная с городскими. Умела находить воду в камнях. Я как-то спросил её: «Мама, откуда ты знаешь, где копать?» Она сказала: «Я слушаю землю». Я сказал: «А что она говорит?» Она сказала: «Она говорит: копай здесь, дурак, иначе помрёшь от жажды, и даже собаки тебя не найдут». Я копнул. Вода была. С тех пор я верю в землю. Больше, чем в богов.

Вафик улыбнулся — в первый раз за всё утро. Улыбка у него была кривая, с провалом на месте переднего зуба, но в глазах засветилось что-то тёплое, что Марко ещё не видел.

— Она умерла, когда мне было тринадцать. От лихорадки. Врач сказал: «Ничем не помочь, не моя вина, заплатите три драхмы». Алкион тогда ещё штаны не обоссал, а я уже понял: врачи — это те, кто берёт деньги за то, что говорят «ничем не помочь». Я тогда хотел стать врачом. Чтобы помогать. А понял, что врачи — это наебалово. Самое обычное наебалово.

— И ты поэтому не любишь врачей? — спросил Марко.

— Я люблю верблюдов, — ответил Вафик. — Они честнее. Если верблюд говорит, что не пойдёт — он не пойдёт, хоть ты его бей, хоть целуй, хоть золотом обсыпь. А врач говорит: «Помогу» — и дерёт за это три драхмы. А потом ты всё равно умираешь. И твоя мать умирает. И никто не возвращает деньги.

— Ты поэтому взял Алкиона в караван? — спросил Марко. — Потому что он не настоящий врач?

Вафик усмехнулся, сплюнул.

— Алкион, — сказал он, — он хотя бы не врёт, что он врач. Он врёт, что он человек. Это я и сам вижу. Но он весёлый. И ему не жалко поделиться последней флягой. Это важнее, чем умение резать ноги. В пустыне человек с флягой дороже человека с дипломом. Потому что фляга — это жизнь. А диплом — это клочок пергамента, которым даже подтереться нельзя, потому что он воняет и жёсткий.

— Ты сам ушёл из Петры или тебя выгнали? — спросил Марко.

Вафик затянулся. Долго, молча. Выпустил дым.

— Сам, — сказал он. — В двадцать лет. Не из-за отца. Из-за себя. Хотел увидеть мир. Думал: «Я верблюдов вожу, я пустыню знаю, как свои яйца, я везде пройду, никто меня не остановит». Молодой был, дурак. Как ты сейчас. Только верблюдов у меня было больше.

— И прошёл? — спросил Марко.

— Прошёл, — Вафик выпустил дым носом, сквозь ноздри. — До Антиохии. Там меня наняли в караван. Толстый купец, с перстнем на каждом пальце, с цепью на шее, с животом, который тащили два раба. Предложил хорошую цену. Я согласился. А через неделю хозяин исчес. С деньгами. С верблюдами. Даже с моими сандалиями, которые я оставил у входа в караван-сарай. Я остался в чужом городе без гроша, босиком, без воды, в одной тунике. И даже туника была дырявая, потому что я не успел её починить.

— И что ты сделал? — спросил Марко.

— Нашёл его, — Вафик пожал плечами, как будто речь шла о том, чтобы найти потерянную монету. — Через месяц. Он торговал моими верблюдами в Дамаске. Я шёл пешком. Триста миль. Босиком. На одной чечевице. Когда я вошёл в лавку, он меня не узнал. Я был чёрный, худой, страшный, как смерть. Он спросил: «Что тебе, старик?» Я сказал: «Я не старик, я Вафик, сын Абдаллаха, из Петры. Ты украл моих верблюдов». Он побледнел, как полотно. Я сказал: «Верни верблюдов, и я уйду». Он сказал: «А если нет?» Я ударил его головой о прилавок. Кровь была, как из бочки с вином на празднике Диониса.

Вафик ухмыльнулся.

— Продавцы визжали. Женщины в палатке закричали. Какой-то мальчишка побежал за стражей. Стражник прибежал, здоровенный, с дубиной. Я сказал стражнику: «Он украл моих верблюдов». Стражник сказал: «Докажи». Я сказал: «Вот они, стоят у входа, я их узнаю». Стражник сказал: «Имя каждого?» Я назвал. По кличкам. Стражник посмотрел на верблюдов. Верблюды посмотрели на стражника. Один плюнул. Стражник сказал: «Не убедительно». Я ударил стражника. Потом ещё одного. Потом меня арестовали.

— И как ты выпутался? — спросил Марко.

— Откупился, — Вафик сплюнул. — Верблюды нашлись у другого купца. Честного. Он согласился вернуть их за половину стоимости. Я отдал всё, что у меня было. Остался с тремя верблюдами. С тех пор никому не верю.

— Совсем? — спросил Марко.

— Совсем, — Вафик посмотрел на Марко долгим, тяжёлым взглядом. — Кроме Алкиона. И Бубы. Но Буба — верблюд, он не считается.

— Почему Алкион? — спросил Марко.

Вафик улыбнулся снова, но не тепло, а как-то криво, по-стариковски, с усмешкой.

— Алкион, — сказал он, — однажды спас меня от смерти. По пьяни, конечно. Но спас. А я, знаешь, уважаю тех, кто спасает по пьяни. Это значит — не специально. От души. И без расчёта. Такие люди редко встречаются. Они обычно быстро умирают. Или становятся алкашами.

— И как он тебя спас?

Вафик затянулся, выпустил дым, посмотрел куда-то в небо, где облака тянулись с востока на запад, медленно, как караван.

— Потом расскажу, — сказал он. — Если доберёмся до Рима. И если этот мудила не выкинет ещё какой-то фокус. А он выкинет. Он всегда выкидывает. Это его работа — выкидывать фокусы и пить моё вино.

Вафик поднялся, отряхнул бурнус. Потрепал Бубу по шее — верблюд открыл глаза, посмотрел на хозяина, фыркнул и закрыл их снова.

— Всё. Хватит болтать. Алкиона надо искать. Корабль через два часа. Капитан сказал: «Опоздаете — уплыву без вас». Он не шутит. Я таких капитанов знаю. Они сначала говорят, потом делают. А некоторые даже не говорят — просто уплывают.

Марко встал, размял затекшие ноги. Одна нога затекла, вторая занемела. Он потопал, чтобы разогнать кровь.

— Ты думаешь, он в порту? — спросил Марко.

— Или в канаве, — сказал Вафик. — Или у баб. Или у всех трёх сразу. С Алкионом никогда не угадаешь. Он может быть там, где его меньше всего ждёшь. Например, в тюрьме. Или в храме. Или у императорского наместника на приёме, с бокалом в руке.

— Он же без денег.

— Алкиону деньги не нужны. Ему нужны уши, чтобы слушать его истории, и рот, чтобы пить. Всё остальное — от лукавого.

Они двинулись вниз по улице, туда, где между складами и тавернами текла густая, грязная, весёлая жизнь утреннего Эфеса. Вафик шёл впереди, Марко за ним. Буба остался у стены, спать.

Сначала улица была ещё терпимой. Те же лотки, тот же гам, но можно было дышать. Вафик шагал впереди, Марко — за ним, на полшага отставал, чтобы не наступать на пятки. Бубу оставили у стены постоялого двора — старый верблюд даже ухом не повёл, когда они уходили.

Вафик свернул в первый переулок. Остановился у лотка с оливками. Продавец — тощий, с длинным носом и жидкой бородёнкой — перебирал товар в глиняной миске, не поднимая головы.

— Здорово, — сказал Вафик.

— Здорово, — ответил продавец. Голос сонный, безразличный.

— Грек здесь не проходил? Невысокий, лысеющий, язык как помело.

Продавец поднял глаза. Посмотрел на Вафика, потом на Марко.

— Много тут вас проходит, — сказал он. — Не уследишь.

— А ты вспомни.

— А платить кто будет за воспоминания?

Вафик пошарил за пазухой, вытащил медяк, кинул на прилавок. Продавец проводил монету глазами, но не взял.

— Утром, — сказал он нехотя, — забегал один. Спрашивал, где тут вино дешевле. Я сказал — в порту. Он сказал — спасибо, красавчик. И ушёл.

— Куда?

— А я не смотрел. У меня бизнес.

Продавец отвернулся и продолжил перебирать оливки. Вафик забрал монету со стола и пошёл дальше. Марко за ним.

— Не туда, — сказал Вафик, свернув налево. — Таверна, где он любит, — в порту. Но сначала проверим вон ту.

Он кивнул на дверь с вывеской. Вывеска была старая, с потускневшей надписью по-гречески. Марко разобрал только слово «амфора». Рядом с дверью стоял мужик в засаленном фартуке и курил какую-то дрянь, скрученную в трубочку. Дым шёл чёрный, вонючий, ел глаза.

— Слышь, — сказал Вафик.

Мужик медленно повернул голову. Глаза красные, опухшие. Он вынул трубочку изо рта, сплюнул на землю.

— Чего?

— Грек здесь был? С утра?

Мужик подумал. Почесал щетину. Зачем-то посмотрел на небо.

— Был, — сказал он наконец.

— Где он?

— Ушёл.

— Куда?

— А я сторож, что ли? — мужик обиженно скривился. — Я пришёл, а он ушёл. Сказал: «Жди, я скоро». Я жду уже два часа. Нет его. Значит, не вернётся. А должен был вернуться.

— Зачем?

— Вино обещал. Хорошее. Из-под прилавка.

Вафик вздохнул. Кивнул Марко. Они пошли дальше. Теперь он шагал быстрее, почти бежал. Марко едва поспевал.

Они вышли на небольшую площадь. Посередине — фонтан. Вода текла из львиной пасти, падала в каменную чашу с громким плеском. У фонтана толпились женщины с кувшинами — шумно, весело, с визгом и смехом. Одна, молодая, с чёрными волосами до пояса, обернулась, посмотрела на Марко, улыбнулась. Марко не успел ответить — Вафик дёрнул его за рукав.

— Не стой. Времени нет.

Они обогнули фонтан, свернули в переулок. Здесь было темно, пахло кошками и мочой. Стены высокие, окна маленькие, закрытые ставнями. Из одного окна выглянула старуха, посмотрела на них, скривилась и захлопнула ставни с такой силой, что щепки полетели.

— Не тот переулок, — сказал Вафик, остановился, посмотрел на солнце. Нахмурился. — Пошли обратно.

Вышли на площадь. Теперь здесь было ещё шумнее. Какой-то оратор на ящике вещал о налогах. Толпа слушала — кто с интересом, кто с ненавистью. Один мужик в рваной тунике закричал: «Врёшь, продажная глотка!» Оратор ответил: «Сам ты продажный!» Началась перепалка, кто-то кинул гнилое яблоко, попал оратору в лоб. Толпа заржала.

— Эфес, — сказал Вафик. — Вечный балаган.

Он пересёк площадь, не глядя по сторонам, и остановился у лотка с тканями. Продавец — полный, с круглым лицом и маслеными глазами — сразу насторожился.

— Чем могу?

— Человека ищу, — сказал Вафик.

— По объявлению? — продавец улыбнулся. — У меня тут объявлений нет. Только ткани. Шёлк, лён, пурпур. Хороший пурпур, из Тира.

— Грека не видел? Невысокий, лысеющий, похож на пьяного философа.

Продавец поморщился. Провёл рукой по своим тканям, будто защищая их от дурного слова.

— Если он похож на философа, значит, денег у него нет. А без денег — что мне смотреть? Я смотрю только на кошельки.

— Он часто здесь бывает, — сказал Вафик.

— Бывает, — нехотя признал продавец. — Заходил недавно. Спрашивал, где тут выпить. Я сказал — в порту, у «Ники». Он сказал — а где это? Я сказал — за складами. Он сказал — спасибо, я тебя отблагодарю. Я жду до сих пор.

Продавец хмыкнул и отвернулся к своему товару. Вафик постоял секунду, потом развернулся и зашагал к порту. Теперь уже неспеша — но в этой медленности было что-то пугающее. Как перед прыжком.

В порту их встретил запах смолы, рыбы и тёплого дерева. Корабли стояли у причалов, паруса свисали вялыми тряпками. Грузчики таскали тюки, матросы дрались за последнюю амфору с вином, какая-то баба с корзиной на голове орала так, что у Марко заложило уши.

Вафик подошёл к первому попавшемуся человеку — здоровенному мужику с бычьей шеей и красной рожей, который отдыхал, прислонившись к столбу. Мужик держал в руке кружку с вином.

— Слышь, — сказал Вафик.

Мужик даже не пошевелился. Молча пил вино.

— Я к тебе обращаюсь, — повторил Вафик.

Мужик допил, вытер рот рукавом. Посмотрел на Вафика сверху вниз.

— Чего?

— Грек здесь не проходил? Невысокий, лысеющий.

Мужик подумал. Почесал пузо.

— Был такой, — сказал он. — Утром. Пришёл, спросил, где тут можно пожрать бесплатно. Послали его в одно место. Он ушёл.

— В какое место?

— В храм Артемиды. Там бедных кормят.

— Он не бедный.

— А выглядит как бедный, — мужик усмехнулся, — значит, бедный. Нефиг выёживаться.

Вафик кивнул и пошёл дальше. Марко — за ним. Теперь они направлялись к храму.

Храм Артемиды возвышался над крышами, как огромная белая гора. Колонны были толщиной в три обхвата, и Марко, задрав голову, не видел их верхушек — они терялись в голубом небе.

У входа в храм было людно. Паломники, туристы, нищие. Нищие сидели прямо на ступенях, протягивали руки, завывали молитвы. Один слепой старик тянул какую-то песню на непонятном языке. Вафик бросил ему монету, даже не глядя.

— Что, Алкион там? — спросил Марко.

— Вряд ли, — сказал Вафик. — Но надо проверить.

Он поднялся по ступеням, заглянул внутрь. В храме было прохладно, пахло ладаном и мрамором. Статуя богини сверкала золотом. Жрецы в белых одеждах ходили между колоннами, что-то бормотали.

— Служитель! — позвал Вафик.

Один из жрецов обернулся. Лицо бледное, важное, с выражением вечной скорби.

— Здесь не кричат, — сказал он.

— Здесь ищут человека, — ответил Вафик. — Грек, невысокий, лысеющий. Не заходил?

Жрец поджал губы.

— К нам заходят только верующие. Или бедные. Или те, кто хочет пожертвовать. Твой грек — кто?

— Верующий, — сказал Вафик.

— В кого?

— В вино.

Жрец отвернулся и ушёл в глубину храма, не сказав больше ни слова.

— Его здесь нет, — сказал Марко.

— Нет, — сказал Вафик. — Пошли.

Они спустились со ступеней и вышли на улицу. Теперь они шли к порту, но не прямо, а кружным путём — заглядывали в каждый переулок, в каждую таверну, в каждую дыру, где мог спрятаться пьяный грек.

У одной из таверн — грязной, с ободранной вывеской — их окликнул мужик в рваном хитоне.

— Вы того ищете? — спросил он.

— Какого? — спросил Вафик.

— Который вчера с вами был. Грек.

Вафик напрягся.

— Видел его? Где?

Мужик огляделся по сторонам, понизил голос.

— Его увели. Там, — он кивнул в сторону складов, — ночью. Те самые, с которыми вы вчера дрались. Они его караулили. Как он вышел — они его цап.

— Куда увели?

— В подвалы. Там, за складами. Я слышал крики.

Мужик перекрестился на всякий случай и быстро ушёл, растворился в толпе.

Вафик посмотрел на Марко. Глаза у старика стали холодными, как лёд.

— Пошли, — сказал он. — Идём вытаскивать нашего греческого друга.

— Ну что, грек? — сказал Котис. Не заорал, не рявкнул. Сказал спокойно, вкрадчиво, как старый повар, который режет курицу и прикидывает — на какие части. — Думал спрятаться от нас? Думал, мы тебя не найдём? Хуй там, нашли, уёбок.

Алкион сидел на земле, прислонившись спиной к ржавой бочке. Руки связаны за спиной, губа разбита, но глаза живые. Он посмотрел на Котиса, потом на его людей — трое фракийцев, здоровенных, в грязных туниках, с ножами на поясах. Двое стояли у стен, третий сидел на ящике и точил нож о ремень. Монотонно. Скучно. Звук такой, будто мышь скребётся в пустом кошельке.

— Нашли, — сказал Алкион. — Молодцы. Палец вверх. Только вы не тех ищете, мудилы.

— Кого надо, тех и ищем, — Котис присел на корточки перед Алкионом. Теперь их лица были на одном уровне. Фракиец был огромен — даже на корточках он возвышался над греком, как скала над говном. — Ты вчера с моим братом дрался. Ты, твой молчаливый старик и ещё один парень. Я про того, который яйца отбил. Мне брат рассказал. Плакал, сука, три часа. Сказал, что никогда не сможет иметь детей. Ты представляешь, грек, что это значит для мужчины?

— Во-первых, — сказал Алкион, — твой брат и до этого вряд ли мог иметь детей. Он же фракиец. У вас, фракийцев, вместо спермы — кислое вино и слёзы. Во-вторых, если он три часа плакал из-за яиц, то я ещё раз повторяю — я не отбивал. Это тот парень, Марко. Высокий, симпатичный, без татуировок. Бегает быстро, как заяц. Вы его не догоните даже на лошадях, а лошадей у вас нет, потому что вы их проиграли в кости, как и всё остальное.