Кольцо Тайаха

— Алина, подожди. Твоя бабушка только что... Ты в шоке. Шаман? Может, нам нужно остыть, подумать?

— Нам нужно к Сесен-оолу, — отрезала Алина.

— Мы не можем поехать сейчас, — сказал Тойон, его голос был неожиданно мягким, но непреклонным. — Наша бабушка, ушла. Мы должны проводить её с честью, потому что есть правила, которые нельзя нарушать.

Алина не стала спорить, потому что брат был прав. В этом мире, далёком от её университетских аудиторий, были свои нерушимые законы.

Смерть в деревне — событие публичное. Уже через полчаса дом бабушки Каны наполнился людьми. Соседки и родственницы, причитая, обмывали тело бабушки. Рядом лежали вещи, которые должны были сопровождать ее в долгом пути: походная одежда, сменное белье и запас пищи. Комнату наполнял густой дым артыша — можжевельника — который, как верили хакасы, очищал пространство и помогал душе найти дорогу.

На закате дом покинули самые близкие: Тойон повел их к костру, горевшему на краю аала. С собой он взял белую ленту с рукава ее платья — чаламу. Пламя жадно лизнуло ткань, а Тойон зашептал слова, призывающие духов принять новую душу- тын.

Рано утром процессия двинулась к сельскому кладбищу, расположенному высоко в горах. Гроб из лиственницы везли на телеге. Перед отправлением Тойон трижды обошел ее с деревянной чашей парного молока, отгоняя злых духов. В руках покойной лежала веревка — символ ее хозяйства и залог того, что в ином мире у нее будет все, что она оставила на земле.

Ночь прошла незаметно. Алина почти не спала, время от времени бросая взгляд на свою руку. Спираль казалась ярче, а боль не утихала. Она чувствовала, как внутри неё растёт нечто чужое, зовущее в глубину.

Глава 6. Шаман

Первые лучи солнца коснулись верхушек лиственниц. Тойон, руководивший обрядами, подошёл к ним. Глаза его были красными от бессонницы, но решимости не убавилось.

— Садитесь, — сказал он, указывая на «УАЗ Патриот». — И ещё… — Он достал из кармана сложенный кусок потемневшей ткани. Развернув, Алина увидела старую карту с непонятными символами. В центре был нарисован круг с руническими знаками, а от него расходились линии к Большим Столбам и Улуг-Хыз. Алина положила карту в тетрадь.

— Тетрадь у тебя?

Алина кивнула, прижимая к груди потёртый кожаный переплёт. Антон, сидевший сзади, проводил тетрадь долгим взглядом. В нём шевельнулось что-то — не зависть, нет, скорее глухая тоска. «Она никогда не смотрит на меня так, как на эти старые бумаги», — подумал он и тут же одёрнул себя.

«УАЗ Патриот» ревел, когда они выехали из аала. Тойон сидел за рулём, его лицо было суровым и сосредоточенным. Антон, молчаливый и бледный, вжимался в сиденье. Алина сидела между ними, теребя мешочек с травами и сжимая тетрадь.

Дорога была долгой. Бескрайние степи с ковылём уступили место сосновым лесам, потом — скалистым ущельям с лиственницами. Воздух становился прохладнее.

Спустя четыре часа Тойон остановил машину. Перед ними возвышались Большие Столбы — исполинские гранитные плиты, чьи вершины касались неба. Они стояли как безмолвные стражи древней тайны. Только узкая тропа петляла между камнями и зарослями можжевельника.

— Дальше пешком, — сказал Тойон. — Юрта Сесен-оола где-то там. Он не любит чужих. Идите за мной, ничего не трогайте и не говорите без надобности,—голос его звучал серьёзно. Алина, несмотря на некоторую скептичность, почувствовала страх. Среди древних камней и шёпота ветра, правила цивилизации теряли смысл.

Они двинулись следом. Спираль на пальце жгла сильнее с каждым шагом. Над головой кружили орлы, а тропа становилась круче, теряясь среди камней. Вскоре они увидели дымок над поросшей кустарником расщелиной.

— Он ждёт, — прошептал Тойон.

Из-за огромного валуна, служившего прикрытием для ветхой, но крепкой юрты, вышел старик. Одежда из звериных шкур, на шее амулеты из костей и камней, в руке посох, увенчанный орлиным пером. Лицо изрезано морщинами, как древняя карта, а глаза — мудрые, живые, видевшие что было до и будет после. Он в упор смотрел на Алину.

А затем шаман… чихнул. Громко, раскатисто, на весь каньон. Орлы испуганно забились. Он вытер нос рукавом шубы и заговорил совсем не торжественно, а ворчливо:

— Вечно ты, Тойон, гостей приводишь без предупреждения. А у меня чайник на огне, а к чаю — хоть бы лепёшек испёк. — Он сердито потыкал посохом в землю. — Ладно, проходите. Только обувь не снимайте — пол холодный, а я мыть не буду.

Алина растерянно переглянулась с Антоном, а Тойон лишь усмехнулся.

В центре тесноватой, но уютной юрты дымил очаг, а по стенам висели пучки трав. В углу сиротливо стояла старая гитара, на стеллаже стояла копилка в виде лягушки, потрёпанный хакасско-русский словарь и полупустая коробка конфет «Мишка на Севере».

Сесен-оол жестом пригласил садиться на шкуры, сам опустился напротив и долго разглядывал Алину. Затем подмигнул:

— «Птица вернулась в гнездо». Я ждал. И она ждала. — Он кивнул на посох.

Тут он резко встал, вытащил из-под шкур заварочный чайник с отбитым носиком и налил в пиалы тёмную, пахнущую травами жидкость. Протянул Алине и строго спросил:

— У тебя аллергии нет? А то прошлый раз одному городскому стало плохо.

— Нет, вроде…

— Пей давай. В целом обыкновенный чай, но с маленьким сюрпризом.

Чай оказался горьковатым, с привкусом дыма и мёда. Тепло разлилось по телу, успокаивая дрожь.

— А теперь...— голос шамана стал ниже, серьёзнее, хотя в глазах всё ещё плясали озорные искры. — Спрашивайте, пока я добрый.

Алина, собравшись с духом, спросила:

— Вы знали мою бабушку? И деда Сергея?

Сесен-оол замолчал, погладил посох.

— Знал. Кана… она была не просто травницей. Она была пӱгӱ — той, кто помнил слова, которые забыли живые. — Он отхлебнул из пиалы. — Мы с ней в молодости спорили. Она говорила: «Ты слишком громко бубнишь, духов распугиваешь». А я ей: «А ты слишком тихо шепчешь, они тебя не слышат». И смеялись. Она могла рассердиться так, что три дня не разговаривала. Но была честной, сильной.

Алина хотела спросить, что значит «пӱгӱ», но Сесен-оол вдруг замолчал, глядя на её правую руку — туда, где под кожей пульсировала спираль.

— Эта метка… — начал он и осекся. Покачал головой. — Нет, не сейчас. Всему своё время.

— Что вы хотели сказать? — спросила Алина, но шаман только отмахнулся.

— Потом, хызыча. Потом. Когда гора сама расскажет.

Алина посмотрела на мерцающую спираль.

— Бабушка не рассказывала…

— Не успела, — жёстко сказал Сесен-оол. — Или не хотела пугать. Она знала, что ты придёшь не по своей воле. Камень позвал тебя?

Алина молча кивнула.

— Твой дед был не глупцом, — заговорил шаман, и голос его звучал ровно, как падающие камни. — Но он ошибся. Больше десяти лет назад он уговорил меня показать ему скрытый разлом в Улуг-Хыз. Я довёл до Врат, но дальше не пошёл. Я слышал, как гора дышит. А он шагнул в её пасть и разбудил то, что спало веками.

— Это все, что от него осталось…— Алина достала потёртую тетрадь в кожаном переплёте.

Сесен-оол замер. Протянул руку, но не взял — лишь коснулся обложки кончиками пальцев, как слепой.

— Дай-ка сюда, — его голос стал тише. — Давно не видел.

Он бережно взял тетрадь, поднёс к очагу. Дрожащими пальцами перелистнул страницы, задержался на рисунке спирали, на схеме Столбов.

— Смотри, — ткнул в символ. — Кружок с точкой — «здесь дух говорит». Три чёрточки — «опасно, не ходи». Он боялся, что кто-то найдёт записи и пойдёт по ним. Шифровал.

Шаман закрыл тетрадь, протянул обратно, но прежде поднёс к дыму очага и трижды провёл ладонью снизу вверх.

— Береги её.

Внезапно пухлые пальцы шамана сомкнулись на запястье Алины. Жгучая боль от спирали пронзила руку до плеча, но старик не отпускал. Он закрыл глаза, и его губы зашевелились, беззвучно произнося слова на гортанном наречии.

Антон дёрнулся, но Тойон перехватил его поперёк груди:

— Стой! Не смей...

Сесен-оол резко отпустил руку девушки и, опираясь на посох, тяжело опустился на шкуру у очага. Бросил в угли горсть сухих трав. Вспыхнуло синеватое пламя, густой сладковатый дым закрутился к дымовому отверстию.

— Мой дед искал новые минералы, — тихо сказала Алина.

Старик издал звук, похожий на вороний клёкот.

— Люди всегда ищут блестящие камни, не понимая, чьей кровью они политы. Но твоя наука здесь слепа.

Потом старик стал вглядывался в лицо Антона и буркнул:

— А в тебе, железная башка, пустота. Не злая, нет. Обиженная. Как в пересохшем колодце: только эхо собственных обид. — Он ткнул посохом в сторону Антона. — Ты не в гору идёшь, ты бежишь от себя — но только в пасть к тому, кто пообещает тебя изменить.

Антон хотел возразить, но вдруг почувствовал — за его спиной, у самого входа в юрту, стоит кто-то третий. Невидимый. И шепчет:

«Он просто старый дурак, Антон. Он не видит твоей силы. А я вижу. Ты достоин большего».

Антон обернулся — никого. Только полог колышется.

* * *

Ночью Антон не спал.

Он лежал на шкуре в юрте для гостей, глядя в дымовое отверстие, и слушал, как Тойон мерно дышит рядом. Усталость не брала его — вместо неё пришёл странный, тягучий холод.

Он прокручивал в голове день за днём. Последние три года. Нет — дольше. С самой аспирантуры..

«Я тащил её на себе», — подумал он, и мысль эта была горькой, но знакомой, как зубная боль, к которой привыкаешь.

Он вспомнил, как помогал Алине с первой полевой работой — собрал оборудование, нашёл финансирование, уболтал научного руководителя. Как она получила грант — а в благодарность поставила его в соавторы второй статьи, не первой. Как он молчал, потому что «ей нужнее». Как она познакомилась с нужными людьми на конференции — а он сидел в баре один.

Он просто… уставал быть вторым. Умным, но не гениальным. Надёжным, но не героем.

А потом появился этот грант, горы, этот старый шаман, который смотрел на него как на пустое место.

«Ты железная башка, — сказал ему Сесен-оол. — Дурные руки. Глухой».

И Алина молчала. Не заступилась. Только смотрела на того — на Хранителя с изумрудными глазами — и улыбалась так, как никогда не улыбалась ему.

—«А ведь я был рядом три года, — подумал Антон с внезапной, острой тоской. — Три года».

Он сел на шкуре, обхватив колени. В темноте юрты, где пахло дымом и шерстью, его собственное дыхание казалось чужим.

— Я не хочу ей зла, — прошептал он в пустоту. — Я просто хочу… чтобы она меня заметила.

И тогда пришёл шёпот.

Сначала — едва слышный, как дуновение ветра.

«Они смеются над тобой, Антон».

Он вздрогнул, но не открыл глаз. Голос был низким, вкрадчивым в нём звучало понимание. Словно его владелец видел тысячи таких же забытых и отодвинутых в тень, как Антон.

«Тот старый шаман — он видит тебя насквозь. „Железная башка", „дурные руки". А Алина? Она даже не заступилась. Она смотрит на тебя как на обузу. Как на вьючного коня, который довезёт до пещеры и сдохнет там»

Он сжал кулаки. Обида, которую он годами заливал кофе и работой, вдруг обрела голос — этот самый, сладкий и ядовитый.

Шёпот тихо засмеялся .

Он открыл глаза —в их уголках на миг вспыхнули искры — и тут же погасли.

Глава 7. Два брата

Дым в юрте сгустился, будто кто-то невидимый задернул полог между мирами. Алина смотрела в синеватые извивы — и ей почудилось: там, в дрожи горячего воздуха, переплелись два огромных чешуйчатых тела. Одно горело золотом, другое — зеленью весенней травы.

— Долго они жили в мире, — голос Сесен-оола стал ниже, будто шёл не из горла, а из-под земли. — Но пришли другие. С блестящими глазами и железными молотками. Они искали то, что нельзя найти, не разорвав чужое сердце.

Алина вздрогнула. Ей стало не по себе.

— Одного из братьев тьма нашла первой, — продолжал шаман, и его пальцы замерли над амулетом. — Она обещала ему силу, справедливость. Возвращение того, что отняли. Он согласился — и забыл, зачем вообще родился на свет. Теперь его сны стали чужими кошмарами. А его глаза… — старик замолчал, глядя на Алину так, будто видел сквозь неё нечто иное.

— Цвета расплавленного золота, — прошептала Алина.

Сесен-оол кивнул и бросил в огонь щепотку сухой травы. Пламя на миг стало зелёным.

— Чтобы мир не рухнул, их отец - Улуг-Чилан запечатал безумного сына там, где даже вода не течёт. В кокон из чёрного обсидиана. А младший… младший остался сторожить. Он не спит. Не стареет. Иногда ходит среди нас..И поёт так, что ярость брата на время затихает.

Алина вспомнила ночной перрон в Абакане. Высокую тень под фонарём. Её руки непроизвольно сжали тетрадь.

— Мой дед… он нашёл то место? — спросила она.

Шаман не ответил прямо. Он только повёл рукой над картой, и линии на ней зашевелились, складываясь в спираль — такую же, как под кожей на пальце.

— Тот, кто спит, умеет шептать сквозь трещины, — сказал Сесен-оол. — Он не может выбраться сам. Но он может позвать того, кто придёт с ключом. Или с кровью, которая уже однажды была здесь. Твоя бабушка… она знала. Потому и отправила вас ко мне .

— Простите, — не выдержал Антон, — вы хотите сказать, что древнее зло оформило грант в Новосибирске?

Сесен-оол даже не повернул голову. Он слегка коснулся посохом земли. В тот же миг тяжёлый чугунный казан у очага с глухим звоном треснул пополам — будто его рассекла невидимая рука. Антон отшатнулся, побледнев.

— Твой друг глух, — спокойно сказал шаман Алине. — Но ты слышишь.Это все из-за метки..

— Как мне это снять? — Алина показала пульсирующую спираль. — Как вернуть деда?

— Найти младшего брата. Только он знает, что делать дальше. Но гора полна иллюзий. Старший будет морочить вас, принимать чужие лица, шептать то, чего вы боитесь больше всего.

Тойон поднялся, оправил рубаху.

— Я пойду.

— Пойдёшь, — кивнул шаман. — А вот он… — он указал на Антона, — пусть решит сам. Гора не терпит тех, кто в неё не верит. Иногда неверие хуже предательства.

Алина прижала тетрадь к груди.

— Когда?

Сесен-оол подошёл к выходу, откинул полог. Слепящий свет хлынул внутрь, и на миг Алине показалось, что за порогом не степь, а огромная пасть, выстланная травой.

— Сегодня ночью. Когда луна спрячется. Я дам вам обереги — но они помогут только тем, кто сам хочет вернуться. И помни, Алина: если в темноте увидишь золотые глаза — не верь ни слову. Ищи глаза цвета весенней травы. Ищи того, кто поёт.

Он отвернулся к очагу, и лицо его вдруг стало серьезным:

— Всё, хватит тайн на сегодня. А то голова кругом пойдёт. Бери конфеты, — он кивнул на коробку. — Силы пригодятся.

Алина взяла конфету, но не съела — сжала в кулаке.

— Уже за полночь, — зевнул Сесен-оол. — А я старый человек, мне спать надо.

Она вышла наружу, и сухой ветер ударил в лицо.За пологом, высоко над Большими Столбами, крикнул орёл.

Глава 8. Владыка и травница

Аал Сапогов, лето 1977 года

Кане было семнадцать, когда она впервые увидела Улуг-Чилана.

В тот день она переходила реку вброд — несла на коромысле два тяжёлых ведра, и вода была ледяной даже для середины июля. На противоположном берегу, у старого кедра, стоял незнакомец. Высокий, широкоплечий, с волосами чёрными, как смола , и глазами тёмно-синими, похожими на ночное небо.

Он внимательно смотрел на девушку, но взгляд был спокойным. Кана смутилась, но не подала виду.

— Ты кто? — спросила она, поставив вёдра на песок. Голос не дрогнул, хотя сердце колотилось где-то в горле.

Незнакомец медленно улыбнулся.

— Я тот, кто был здесь задолго до твоих прабабок, — ответил он. Голос его звучал, мягко, но твердо. — И останусь, когда от ваших домов не останется даже праха.

Кана не испугалась. Она росла с бабушкой-травницей, и знала, что мир не исчерпывается стенами избы и околицей аала.

— Ты — Улуг-Чилан — владыка подземных вод. Мой дед говорил, что ты спишь под горой.

— Иногда я просыпаюсь, — ответил он. — Когда на свет появляется человек, способный меня увидеть.

Она хотела спросить — что за человек, почему именно она, — но вместо этого вдруг сказала:

—Хочешь пить?

И протянула ему ковш.

Улуг-Чилан не сразу взял его. В его глазах читалось не то удивление, не то уязвлянное самолюбие : смертная так просто предложила воду одному из древних духов. Он отпил и когда вернул ковш, коснулся её пальцев.

Кана отпрянула.

— Ты боишься меня? — поинтересовался мужчина.

— Зачем бояться того, кто старше этой реки? — ответила девушка.

Он рассмеялся — тихо, раскатисто, как гул в глубине ущелья. И в этом смехе не было насмешки, только искреннее удивление.

— Ты необычная, Кана.

— Я просто травница, — пожала она плечами. — И мне пора домой, пока вода не прогрелась до кипятка.

Она подхватила коромысло и пошла, не оглядываясь. Но чувствовала его взгляд на спине.

***

После той встречи Улуг-Чилан стал приходить часто.

Он не появлялся в аале — знал, что люди боятся его, даже не узнавая. Но люди есть люди - они начали шептаться. «Кана ходит к нечистому», «Кана потеряла стыд», «От неё пахнет сыростью». Кана не обращала внимания на злые языки, а молча шла к Улуг-Чилану.

Они сидели на берегу реки, пока солнце садилось за Улуг-Хыз, и говорили. Кана рассказывала о своей жизни — о брате, который утонул в Енисее, о матери, которая сохла от чахотки, об отце, который пил и бил, Улуг-Чилан слушал молча, иногда задавал вопросы.

Она спрашивала его — о том, что под землёй, о пещерах, о змеях. Он отвечал уклончиво, но иногда в его глазах вспыхивало что-то тёплое, почти человеческое, и он говорил правду.

— В самом сердце горы, в обсидиановом коконе спит мой старший сын— сказал он однажды. — Он очень злой и несчастный.

— Почему злой?

— Потому что люди убили его мать. Мою жену.

Кана замолчала. Потом, неожиданно для себя, взяла его за руку. Ладонь у него была горячей, шершавой, как кора старого дуба.

— Мне жаль их — просто ответила девушка.

— Мне тоже, — ответил он.

***

В ту осень он подарил ей метку.

Он просто коснулся её правой руки, и под кожей проступила тонкая, серебристая спираль. Она не болела, не жгла, только чуть теплела, когда он был рядом.

— Это знак, — сказал он. — Ты всегда сможешь позвать меня, даже если будешь далеко. И я приду.

— Зачем мне тебя звать? — спросила Кана, хотя уже знала ответ.

— Затем, что я не могу остаться с тобой навсегда. Моё место — под горой. А твоё — здесь, среди людей, которые будут стареть и умирать. Я не хочу, чтобы ты забыла меня.

— Я не забуду, — сказала она.

И это было правдой. Метка осталась с ней на всю жизнь — напоминанием о существе, которое любило её так, как не умеют любить люди. Просто — любовью, которая не требует ничего взамен.

***

Весной в Сапогов приехал Сергей.

Молодой геолог из Новосибирска, широкоплечий, с вечно взлохмаченными русыми волосами и смешливыми глазами. Он появился на пороге дома Каны с рюкзаком за спиной и картой в руках.

— Здравствуйте, я ищу проводника в Улуг-Хыз. Сказали, вы знаете эти горы.

Кана хотела отказать — у неё были другие планы, вечером ждал Улуг-Чилан. Но когда Сергей тепло и открыто улыбнулся ей, то она растерялась.

— Ладно, — сказала она. — Покажу. Только далеко не пойдём.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

0

Бабушка (хак.)

1

Девочка(хак).