Апреля не будет

Я читала это, и у меня перехватывало дыхание, к горлу подступал сладкий, удушливый ком. Я терлась лицом о подушку, кусала губы, чтобы не застонать в полный голос, пока на соседней половине кровати спал человек, с которым я прожила пятнадцать лет. В эти минуты я ненавидела свою белую, ухоженную кожу, свой дорогой шелковый халат, свою идеальную жизнь. Я хотела быть разбитой, сломанной, подчиненной этим диким, первобытным правилам Тимура. Я хотела, чтобы его армянское солнце выжгло во мне всё, что я так тщательно строила: мою социальную значимость, мой статус, мой разум.

Днем я пыталась разгадать его культурный код через осязаемые вещи. Моя одержимость Арменией стала пугающей для окружающих. Я начала заказывать книги по истории кавказских народов, подолгу разглядывала репродукции картин Мартироса Сарьяна, пытаясь разглядеть в его кричащих, огненных красках то самое солнце, о котором хрипел Тимур. На моей кухне поселился тяжелый глиняный джезве, который я притащила из этнической лавки. Каждое утро, пока семья спала, я варила кофе так, как учил меня Тимур в своих коротких инструкциях: ультрамелкий помол, ледяная вода, три крупицы соли и ни в коем случае не давать закипеть. Я пила этот горький, густой, как деготь, напиток, обжигая язык, и мне казалось, что через эту горечь я впускаю Тимура внутрь своего стерильного московского утра.

— Зая, что это за новая мода на кофе? — спросил Антон, зайдя на кухню и поморщившись от тяжелого, пряного запаха, заполнившего пространство. — Мы же всегда пили капсульный, это быстрее и удобнее. Зачем эти танцы с туркой?

— Мне надоел пластиковый вкус капсул, — ответила я, не поворачивая головы. — Хочется чувствовать настоящий вкус зерна. Земляной, горький, честный.

Антон пожал плечами и нажал на кнопку кофемашины. Аппарат привычно зажужжал, выдавая порцию предсказуемого, химического эспрессо. Я смотрела на мужа и видела в нем продукт этой самой «капсульной» цивилизации — удобный, быстрый, гигиеничный, но абсолютно лишенный вкуса, огня и первозданной силы. Он был моим безопасным укрытием, моей зоной комфорта, которая постепенно превратилась в братскую могилу для моих чувств.

А Тимур со своим армянским солнцем и вековым долгом перед матерью был опасным, разрушительным смерчем, который обещал мне гибель, но перед этой гибелью дарил секунды абсолютного, звенящего бытия.

Я тратила свой ресурс на поддержание этой иллюзии тоннами. Я отправляла Тимуру свою энергию через экран, восхищалась его силой, его традициями, его жестокой честностью. Я сама сотворила из него экзотическую мечту, оправдывая любое его пренебрежение, любое долгое молчание особенностями национального менталитета. «Он просто занят делами, он мужчина, у них так принято», — нашептывал мне мой воспаленный мозг, когда Тимур пропадал на полдня после очередного ночного текстового безумия. Я заполнила свои дефициты — дефицит авторитета, дефицит мужского доминирования, дефицит дикой, не причесанной цивилизацией страсти — каменистыми пейзажами Еревана и голосом с армянским акцентом.

— Ты слишком много думаешь о моем мире, Ната, — написал он мне в конце марта, когда я прислала ему фотографию картины Сарьяна с подписью, что я наконец поняла этот цвет. — Не пытайся прорасти туда, где тебе нет места. Твоя земля — это асфальт Остоженки. Твоё солнце — это тусклый свет московских фонарей. Не ищи во мне спасения, моя москвичка. Я просто грею тебя, пока ты позволяешь. Но греться у костра и жить в нем — это разные вещи. От костра остаются только синяки на твоем белом теле и пепел в твоем телефоне.

Он снова выставил флажки. Он снова напомнил мне, что я — лишь временный гость на его празднике жизни, бесплатная заправка для его мужского эго. Но я была ослеплена этим его внутренним армянским солнцем. Я не хотела видеть очевидного — что под оберткой древних традиций и мужской чести скрывается обычный, сытый эгоизм молодого мужчины, который берет всё, что ему дают, не планируя платить по счетам.

Я продолжала гипнотизировать календарь, где приближался Апрель, свято веря, что когда его каменистая реальность столкнется с моей кашемировой нежностью, все его законы крови и воля матери рассыплются перед силой нашей текстовой кожи. Я еще не знала, что армянское солнце умеет не только греть, но и выжигать до костей, оставляя после себя лишь бесплодную, каменистую пустыню, на которой больше никогда ничего не вырастет.