Неведомое. Xll. Тишина Подольской губернии

Феликс Изумрудов

Неведомое. Xll. Тишина Подольской губернии

От составителя

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

Предлагаемое собрание не является литературным произведением в привычном смысле этого слова. Это — подборка документов, изъятых из разных ведомственных архивов Российской империи за период с 1882 по 1893 год. Подлинность их не установлена, однако и подлогом в обычном понимании их назвать нельзя: слишком много совпадающих деталей, слишком единообразный ужас сквозит из страниц, написанных разными людьми в разных губерниях. Все тексты публикуются с купюрами, сделанными по требованию Цензурного комитета. Некоторые страницы заменены кратким изложением, поскольку оригиналы признаны «неудобочитаемыми и оказывающими неблагоприятное воздействие на психику».

Имена, географические названия и номера воинских частей изменены или зачёркнуты в оригинале. Тем не менее, мы сочли возможным издать эти материалы в надежде, что время и просвещённый читатель смогут отделить болезненные фантазии от действительных происшествий, а последние — от того, чему нет названия ни в одном языке, кроме как «тишина», «холод» и «шёпот из-под половиц». Редакция не рекомендует читать эту книгу в одиночестве, в сумерках или в комнате со старыми, скрипучими полами.

Впрочем, каждый волен поступать по своему усмотрению. Мы только собираем бумаги. А уж кто в них верит, а кто нет — не наше дело.Архивная справка: настоящий экземпляр является седьмым по счёту. Первые шесть изъяты и уничтожены по предписанию Собственной Его Императорского Величества канцелярии.

Тишина Подольской губернии.

«Тишина Подольской губернии»

Записал Иван Александрович Р-в, коллежский асессор, ныне содержащийся в лечебнице для душевнобольных в Санкт-Петербурге. Октябрь, 1893 год от Р. Х.

Не надеюсь я более на спасение своей души, ибо видел то, после чего разум человеческий дает трещину, словно древняя фреска под натиском корней векового дуба. И всё же чувствую странную потребность излить на бумагу ход событий минувшего лета, дабы кто-то, столь же беспечный, как и я, не отважился повторить мой путь в урочище Чёрный Яр.

Всё началось с карт. Мой дядя, покойный действительный статский советник Михаил Яковлевич Верховцев, был страстным археологом-любителем и масоном. Когда его нашли мёртвым в закрытой изнутри кабинете с отсутствующим выражением лица, напоминавшим посмертную маску с древнегреческой трагедии, я, как единственный наследник, принялся разбирать его бумаги. В дубовом сундуке, окованном обгоревшим железом, я обнаружил не столько научные труды, сколько чертежи. Они были исполнены на плотной, пахнущей плесенью и чем-то сладковатым, наподобие ладана, бумаге. Чертежи изображали не церковь и не крепость, но геометрически невозможные формы, уходящие в нездоровые глубины под обычной планировкой местности.

Там же лежал пожелтевший план усадьбы «Борки» в Подольской губернии, которую дядя приобрёл за пять лет до смерти по смехотворно низкой цене. Местные крестьяне, как следовало из его записок, отказывались не то что работать на земле, но даже приближаться к старому колодцу во дворе. Прилагалась и карта звёздного неба, где созвездия были соединены линиями так, что образовывали знак, не имеющий названия в человеческом языке, но вызывающий при одном взгляде на него зубную боль и жуткую мигрень.

Одержимый духом научного познания (ныне я понимаю, что это была лишь маска, за которой скрывалось проклятое любопытство), я собрал чемодан, взял двух слуг — отставного унтера Григория и поварёнка Митьку — и в конце июля отправился в «Борки».

Места там глухие, лесистые. Когда наш тарантас съехал с просёлочной дороги в берёзовую аллею, ведущую к усадьбе, меня поразила тишина. Не было слышно ни птиц, ни стрекота кузнечиков, ни даже шелеста листвы под ветром. Казалось, воздух превратился в кисель, гасящий любые колебания. Солнце светило тускло, словно через матовое стекло, но не было ни туч, ни тумана.

Усадьба встретила нас запахом тлена и сырой известки. Дом был одноэтажный, но с массивной, придавленной башней, напоминавшей средневековую сторожку. Старый колодец, о котором писал дядя, находился в центре двора, заросшего полынью. Он был не круглым, а гранёным — восемь сторон, сложенных из гранита, поросшего чёрным мхом. Крышка колодца была испещрена царапинами изнутри, словно кто-то пытался вырваться наружу, а снаружи завалена несколькими тяжёлыми валунами. Ни унтер, ни Митька, оба крещёные и битые жизнью мужики, наотрез отказались даже подходить к этой конструкции. Григорий перекрестился и сказал: «Нечисто там, барин. Плачет земля по ночам».

В первую же ночь я понял, зачем дядя оставил чертежи. Лёжа в бывшей его спальне, я услышал звук. Это не был стон или скрип. Это было давление на барабанные перепонки, некая инфразвуковая пульсация, исходящая из-под пола. Я поднял половицу и обнаружил каменный лаз, уходящий вниз под углом, словно наклонная шахта. Спустившись с фонарём «Летучая мышь», я оказался в помещении, которого не могло существовать по законам архитектуры. Потолок здесь уходил вверх, хотя сверху был двор, а стены состояли из базальтовых блоков, не встречающихся в этих широтах. И они были влажными. Тёплыми. Пульсирующими, как живая плоть.

Там, в центре этого подземного зала, я увидел то, что дядя зарисовал в своих чертежах. Алтарь. Или нечто, его заменяющее. Это была раковина из спёкшегося стекла и кремния, внутри которой лежала… вещь. Не могу описать её материальность. Она меняла цвет от серого к пурпурному, когда я подносил свет; она дышала, хотя у неё не было лёгких; и она обладала формой, напоминающей одновременно зародыша, морскую звезду с лишними лучами и математический парадокс. Вокруг неё россыпью лежали монеты с ликом неведомых царей — с профилями, у которых слишком много глаз или отсутствует рот.

Я совершил роковую ошибку. Я коснулся её.

В тот же миг тишина, царившая в усадьбе, обрела голос. И голос этот заговорил на языке, похожем на треск льда под давлением ледника и плач младенца за стеной. Я не понял слов, но образы, ворвавшиеся в моё сознание, были чудовищны. Я увидел эпоху, когда человек ещё не поднялся на две ноги. Я увидел, как из чёрного провала между звёздами пришли они — те, кто строил эти шахты под нашими городами, кто ждал в ядрах гор. Они не спали. Они просто не замечали нас, как мы не замечаем бактерий. Но теперь, когда дядя разбудил их своими масонскими ключами и чертежами, а я открыл кровь своим прикосновением, — они начали прислушиваться.

Когда я очнулся, было утро. Но солнце казалось зеленоватым. Митька лежал на пороге дома с остекленевшими глазами и седыми волосами, хотя ему было всего семнадцать. Унтер Григорий сидел на коленях перед колодцем и мелко-мелко крестился, из носа у него текла струйка крови, а губы шептали молитву на латыни, которую он знать не мог. Колодец был открыт. Валуны лежали в стороне, словно их смахнуло гигантской ладонью. Из восьмиугольной глотки колодца поднимался пар, густой и пахнущий морем — за семь сотен вёрст от ближайшего побережья.

Я уехал, бросив всё. Я не смотрел назад. Но то, что я нёс в себе, уехало со мной.

Сейчас в Петербурге, в сумерках, я слышу тот же звук. Он идёт из-под гранитной мостовой Невского проспекта. Он идёт из канализационных люков. И каждую ночь мне кажется, что пол моей палаты становится чуть теплее, чуть более податливым, словно он дышит. Врачи говорят, что у меня нервное расстройство и галлюцинации. Возможно, они правы.

Но я видел чертежи дяди. А на одном из них был набросок центральной части Санкт-Петербурга с пометкой на латыни, сделанной рукой самого дяди: «Hic sunt. Sub fundamentis nostrae fidei» — «Здесь они. Под основанием нашей веры».

И сегодня ночью я слышу, как кто-то скребётся в стенах лечебницы изнутри. Словно стены — это всего лишь скорлупа. И за ней нет ничего, кроме бесконечной, древней, ждущей Тишины.

Конец записи.

Осмотр пациента показал острое психотическое расстройство. Отмечено, что перед написанием этого текста пациент выскреб ногтями из стены своей палаты восемь чётких геометрических углов, образовав правильный восьмиугольник.

Подпись: Старший врач лечебницы, надворный советник Н. Р. О-в.