Меняя реальность

Вот сидел сейчас на полу, пялился на чернеющие от кончиков пальцев руки, на такие же чернеющие ноги, и не понимал.

А кто я, собственно?

Если тот, кого Станислав мог назвать собой, с филигранной точностью проживал жизнь именно так, как прожил бы её он сам. Если все регалии, звания и черты характера безжалостно отобрали и пользуются ими в своё удовольствие, не вызывая никаких мало-мальских сомнений.

Кто же я такой?

Этот вопрос в голове изгнанного из своей жизни Одиннадцатого появился впервые и был настолько философским, что загнал несчастного в тупик.

За ним последовал и следующий вопрос – где я? А потом ещё один – а что я, собственно, теперь могу? И самый обидный – почему это всё со мной происходит?

Станислав не знал. Не знал не только как ответить, но и как начать обдумывать каждый из них, ибо на все вопросы обычно отвечали толстые умные книжки, аккуратными рядочками выставленные в библиотеке. Если на любую ситуацию обычно находилась народная мудрость или какая-нибудь идеальная система. Если в череде выстроенной до мельчайших минуток жизни, приключилось нечто из ряда вон выходящее. Желания понять ситуацию было море, но методами Одиннадцатый был строго ограничен. Он вспомнил техники решения сложных задач, что запомнил на офисном тренинге и вообразил себе разбитый на две части тетрадный лист. В одной стороне минусы ситуации, в другой плюсы. Значит, в столбик плюс стоит внести преимущества… Станислав нахмурился, скукожился изо всех сил и наконец-то заорал:

- Да какие тут, блять, плюсы вообще?!

Ни одна из старательно заученных систем справиться с ситуацией не помогала. Наоборот даже, выбешивала еще сильнее, доказывая свою несостоятельность. Вообще все знания, заботливо упорядоченные в сознании, оказались фатально бесполезными и раздражающе неверными. Даже чертовы законы гравитации и физики ломались с такой легкостью, что хотелось орать и крушить всё вокруг. Благо он не мог. Или жаль. Тут тоже было не понятно, ибо держать себя в руках становилось всё сложнее и сложнее.

Одиннадцатый встал, сунул руки в карманы брюк, собрал всё мужество что осталось в его скромном теле и с нескрываемым раздражением в голосе выдал:

- Я ухожу. – Он сделал шаг к выходу. Обернулся, вглядываясь в непроницаемые лица себя и Ирочки, помялся немного и добавил громче. – Я ухожу, слышите? Ухожу неизвестно куда. Один. В ночь. – Словно на зло, в окно пробился солнечный луч. – Ладно, в день. Но ухожу! Раз этот дом больше не мой, раз вам всем абсолютно всё равно в какое положение я попал… Выхода нет.

Станислав мялся ещё минут пять, медленно отползая к входной двери, несколько раз возвращался, дабы поймать персонажей своего прошлого существования на хихиканье или какой-то ужимке, выдающей нарочное игнорирование, но не находил подтверждений и снова шел к выходу. Уйти было невозможно сложно, от того, что Станислава никто не держал. Никто не причал что это шутка, не заламывал руки, не просил прощения. Всем было абсолютно фиолетово на человека, в котором ранее весь мир не чаял души, и которому улыбались даже птицы в небе. Сегодня Станислава игнорировало всё сущее разом. Даже световой поток, бьющий сквозь кухонное окно до стены коридора, просвечивал его насквозь. Всем было плевать есть ли на свете некий призрачный человек или не было его никогда.

Когда Одиннадцатый сделал шаг наружу, прямо сквозь дверь, не почувствовав сопротивления, внутри вдруг что-то вспыхнуло, звякнуло и жестоко потянуло на самое дно. Станислав спешно расстегнул рубашку, обнажив грудь и увидел в районе солнечного сплетения непроницаемо-черное пятно. Оно медленно расползалось по кругу, причиняя что-то вроде невыносимой душевной боли. Именно душевной, так как привычной физической не ощущалось. Пятно кололо, разрасталось и тянуло во все стороны, будто вот-вот что-то неведомое вот-вот вырвется наружу. Одиннадцатый охнул, сполз на пол, обхватил голову руками и истошно завыл.

Одиннадцатый бродил по городу без какой-либо цели. Часами стоял на набережной, провожая взглядом солнце, практически физически ощущая его движение. Солнце представлялось холодным белым диском, озаренным желтоватой подсветкой и ничего особенного не источало. Оно виделось тусклой лампой, ибо кожа более не могла ловить тепло, а физическое зрение отсутствовало и не мешало наблюдать идеально ровную окружность. Солнце казалось чем-то фатально-жестоким, ибо кто угодно, но оно – одинаковое для всех – не могло так жестоко предать. У солнца не было причин мстить Станиславу, не было поводов для зависти или конкуренции. Солнце должно было отделять день от ночи, равнодушно одинаково греть всех и каждого, отмечая редких любимчиков веснушками. Солнце должно просто светить, потому что это огромный гелиевый гигант, наконец-то протон на ткани вселенной, не имеющий предпочтений, мнения и чувств. И почему, оно, Солнце, так жестоко обходится с одним единственным человеком?

Одиннадцатый сокрушался, бесчисленное количество времени пялясь на солнечный диск. Затем пошел сокрушаться к пруду, где познакомился с женой. Потом к роддому, где тридцать один год назад появился их сын – Владик. Затем в ресторан, где Ирочка поведала о будущем рождении Марины. Станислав бродил по городу, уже прикидывая сколько времени займёт поход в Новосибирск, к сыну, если выйти вот прямо сейчас, и не будет ли этот сомнительный жест бесполезным. Впрочем, времени у него как будто было предостаточно, чтобы успеть обогнуть земной шар, так как торопиться уже не к кому. На этом месте Одиннадцатый снова схватился за грудь, чувствуя сквозь ткань рубашки как чернота ползёт уже куда-то в район шеи. На руки смотреть было страшно – они уже по локти погрязли в непроницаемой тьме.

После каждого приступа драмы черная масса поглощала всё больше и больше. Помимо жизни, у Станислава отнимали и образ, его отличительный уникальный внешний вид, как будто кто-то аккуратно замазывал пустотой несуществования самого нелюбимого и скучного персонажа. Эта мысль крошечным молоточком билась где-то у виска. Одиннадцатый становился незначительным, неважным, необязательным к существованию. Он тонул пустоте, в ворохе снующих дикими птицами мыслей, в гнусной тревожной тоске всеми забытого и одинокого существа, не имеющего право даже на собственную тень. Он исчезал, но вместе с тем оставался где-то там, посторонним, абсолютно чужим даже для себя самого.

И сойти с ума не мог, на удивление оставаясь кристально трезвым.

Одиннадцатый куда-то брёл, едва переставляя не чувствующие усталости ноги, тащил своё теряющее цвет облик тело, до тех пор, пока не начало темнеть. Только вот темнело не вокруг, а чисто в периферии зрения Одиннадцатого. Он вертел головой, тщетно всматриваясь в окружение, но так и не понял что нагоняло темноту.

Стало страшно. Также страшно, как ранее на лестничной клетке, практически столь же неотвратимо отчаянно, только на этот раз прибавилась пустота. Из всех ощущений, что когда-либо испытывал Станислав Михайлович, в памяти ничего не находилось, но нутро безошибочно определяло «ничего» как некую субстанцию, имеющую все оттенки мира и вместе с тем ни одного конкретного образа, чтобы можно было его как-то вычленить и назвать. Одиннадцатый тонул в темноте, слепо метался неизвестно где, ибо ноги асфальта давно уже не ощущали, как и легкого дуновения ветерка, какого-либо слабого движения мускулов, чего-то, что можно было назвать «собой». Одиннадцатый исчезал, в панике вытаращив глаза в стремительно сужающуюся точку света, не в силах даже крикнуть. Растворялся в киселе мироздания, одновременно с тем начиная чувствовать… всё. На удивление, это можно было описать именно так. Он ощущал как тело распадается на миллионы и миллионы атомов, как они взрываются над поверхностью земли и внедряются в каждый существующий элемент – дорожные знаки, людей, собак, кошек, птиц, дорожные знаки, чашечки на столиках в кафе, значки на рюкзаках, солнечные блики на зеркальных поверхностях… во всё живое и неживое одновременно. Одиннадцатый ощущал себя как огромный надутый шарик, что увеличивается и увеличивается, пропорционально взрыву, и вот уже становится больше планеты, впитывается в космическое пространство, всё меньше и меньше осознавая себя как нечто отдельное. Станислав Михайлович становился звенящей пустотой, вплетённой в расстояние между атомами и космические просторы, заполнял собой солнечную систему… до тех пор, пока не ощутил прохладную ладонь у себя на лбу.

- Ну право, зачем так сразу? – Тихий спокойный голос выудил мечущееся по многоликим ощущениям сознание, позволил ему сфокусироваться и Одиннадцатый снова смог отделить своё «я» от космоса. Потянулся за прохладой ладони и счастливый, будто заново родился, открыл глаза. Они были. И это было потрясающей новостью. Вместе с глазами были и уши, жадно выуживающие конкретные звуки рычащих машин и чужих голосов, а с ними и руки появились, накрывшие собой спасительную ладонь. Одиннадцатый прижимал её к своему лбу так крепко, что ощущал чужие кости. Он чувствовал, касался другого человека, а вместе с тем и ощущал себя.

- Что это? – Голос дрожал, сокрушался, надрывно ломался на каждом слоге. – Что происходит, скажите?

- Ничего страшного. – Таинственный голос смеялся. – Но необязательно ощущать себя столь незначительным существом. Не нужно желать исчезнуть. Ваши мысли материальны, вы же знаете?

- Не знаю. – Одиннадцатый не врал, он не понимал ровным счетом ничего. Не мог даже сформулировать происходящее в какую-то историю. – Вы знаете, что со мной приключилось?

Чужую руку, хоть и нехотя, пришлось отпустить. Зрение фокусировалось, но так плохо, словно Станислав Михайлович только что проснулся посреди темнейшей ночи и сражался с бьющим в глаза фонарём. Перед ним стоял мужчина в строгом черном костюме, отдающим стариной, аккуратно стриженной бородкой и скромным украшением на шее в виде четырёхлистного клевера. Мужчина всем своим видом выражал сочувствие и понимание, взгляд его был уставшим, но спокойным и добрым, словно у отца, слушающего невероятные истории собственного ребёнка.

- Что же? – Интерес был подлинный, и Станислав Михайлович воодушевленно затараторил.

- Я не понимаю. Просто тень. О, там была тень! Она вытолкнула меня, выдавила из жизни! Я сражался! Бился как лев! – Станислав Михайлович махал руками, то взрываясь криками, то переходя на заговорщицкий шепот. – А потом она стала мной. Просто вдруг я – это больше не я. И… он что-то говорил. Этот призрак. Он сказал и… и потом… потом… Никто не может отличить того человека от меня. Никто не видит, что мы совершенно не похожи. Он же просто фальшивка! Просто какой-то… Ирочка не знает что рядом с ней подмена. Она не знает! Понимаете? Нужно что-то сделать, нужно всё исправить. – А потом он замолчал. Просто уставился в эти всё понимающие и прощающие глаза и осознал насколько глупо сейчас звучит.

- И ничего не глупо. – Поправил его мужчина.

- А вы, собственно, кто? – Станислав сделал шаг назад, в его голосе зазвучали властные враждебные нотки.

- Я… да просто я. – Мужчина был непреклонно добрым и источал еще больше сопереживания и понимания.

- Но кто вы такой?

- Да никто.

В воздухе повисла пауза. Первым решил взять под контроль ситуацию Одиннадцатый. Его учили что тот, кто задаёт вопросы управляет, а тот, кто на них отвечает, становится ведомым. Одиннадцатый выпятил грудь, задрал повыше нос, чтобы привычно доминировать и управлять положением. Незнакомец по-прежнему участливо пялился, но как держал руки по швам, так и не шелохнулся.

- Минуту назад я думал, что схожу с ума. – Развёл руками Одиннадцатый, довольный что его статус подтвердился. Осталось только дать указания и его спасут. – Возможно так и есть, поэтому мне очень нужна ваша помощь. Мне нужно… В общем, здесь деликатное дело…

- Вас никто не видит? – Незнакомец притворно удивился и в уголках его глаз появились смешинки. – Не переживайте, меня тоже.

Станислав Михайлович нахмурился, сначала отбежал от незнакомца на несколько шагов, считая что тот явно издевается, а затем набросился, неистово вцепился в лацканы пиджака и заорал так, как не орал никогда ранее:

- Я ВАС ВИЖУ! Я ВСЕХ ВИЖУ! ВООБЩЕ ВСЕХ! А МЕНЯ? МЕНЯ ВИДНО? МЕНЯ ХОРОШО ВИДНО?

Он орал долго, орал одно и тоже, выплёскивая с тяжелым медвежьим рёвом всё негодование от творящейся кругом несуразицы. Станислав верещал, шипел, плевался, тряс несчастного за грудки и таращился как бешеный бык. Со стороны казалось, что он вот-вот начнёт убивать своего флегматичного слушателя, а тот стоически терпел и излучал пресловутую поддержку. Одиннадцатому она казалась издёвкой, но страх потерять единственного, кто наконец-то проявляет хоть какой-то скудный интерес к беде, перевешивал.

- Можете называть меня Первым. – Вставил слово незнакомец, пока Станислав Михайлович устроил себе короткую передышку между оглушающих обвинений.

- Первым?!

- Первым, кого вы встретили после смерти.

- Но я жив!

- А как докажете?

Это было последней каплей и Станислав-таки набросился на обидчика. Точнее на единственного, кому можно отмстить за все доставленные неудобства сразу. Однако, повалить Первого на землю не получалось, он каким-то чудесным образом умудрялся выворачиваться и оказываться где-то сбоку, или сзади, в общем вне досягаемости агрессора. Однако убегать не торопился, давая Одиннадцатому вволю выплеснуть свой гнев. В какой-то момент нападение полностью утратило причинно-следственную связь и пришлось сдаться, перестать метаться волчком, опустить руки и отчаянно завыть. И даже эта суета не заставила господина Первого хоть как-то перемениться в лице. Он по-прежнему излучал искренний неподдельный интерес, идеальное спокойствие и всё то же надоедливое сопереживание.

- Но если я умер. – Одиннадцатый поправил смятую рубашку, с удовольствием отмечая, что имеет прежние формы и пресловутая тьма на коже отсутствует. – То как объяснить то, что я всё ещё там? Всё ещё с женой, хожу там. Ем суп.

- Ну, это не вы. – Первый пожал плечами. – Вы же здесь.

- А кто там? – Станислав надавил голосом на слово «кто».

- Тот кто украл ваше тело, очевидно. Кто-то, кто захотел отнять вашу жизнь и с легкостью провернул это. – Первый задумчиво почесал бороду. – Обычно такие ненасытны. Сначала наслаждаются возможностью жить, затем адреналин от новизны спадает, довольно быстро, надо признать, и они начинают искать его из вне. Начинают раздражать окружающих, ссориться с соседями, провоцировать коллег… А потом и вовсе опускаются до убийства. – Говорил это всё Первый равнодушно, словно рассказывал о погоде, которая вот-вот переменится и история потеряет смысл. – Может быть становятся серийными убийцами, если повезёт. Но это редко. Самые безобидные просто до конца своих дней пьют чужую кровь. Вашу замену ожидает примерно такой путь. Развод с женой, ссора с детьми, гнетущая аура ненависти ко всему живому и распад. Через гнев, право, ничего путного не построить. Разрушить – можно. Построить – нет. Но вам-то какая теперь разница? При желании, можете уйти в другую параллель и жить там свою жизнь дальше. Только придётся избавиться от той версии себя. Так будет надёжнее.

Первый смерил взглядом Одиннадцатого и со вздохом добавил:

- Я бы вот убил вас и дело с концом. От мстителей нужно заранее избавляться – так надёжнее.

А потом улыбнулся. Всё так же, не теряя ноток сочувствия, внимания, сопереживания и прочей доброты, сильно контрастирующей с сумасшествием ситуации и выше сказанным.

- Убил? – Одиннадцатый цокнул языком, вытаращился на Первого и снова заорал. – Я не брошу жену и детей!

- Так взрослые люди. Разберутся. – Первый махнул рукой. – Вы о себе думайте. У них своя жизнь – у вас своя.

- Вы адекватный вообще?! – Одиннадцатый снова рванулся схватить Первого за грудки.

- Но таковы правила. Влиять можно только на собственную жизнь. На чужую не получится.

Дилог пах сюрреализмом и внушал не меньший ужас, чем положение невидимого калеки, заблудившегося в странном сновидении. Одиннадцатый метался в пространстве метр на метр, не решаясь ни уйти от Первого, ни остаться рядом. Ему хотелось сформулировать вопросы вполне себе здравого толка и получить на них осмысленные логичные ответы, но уж никак не бросаться странными фразами. А выходило именно так. От Первого, казалось, еще можно добиться ясности, следует только подобрать подход. Одиннадцатый впервые за все время соизволил взглянуть на кого-то, кроме себя. Его вектор внимания сместился с чуткого наблюдения за собственной персоной, на собеседника. Все его естество уперлость взглядом и вниманием в ботинки первого, поднялось по стрелкам брюк через ремень и рубашку к воротнику, изучая внимательно каждую складку одежды, сфокусировалось на застегнутой под горлом последней пуговице, которую обычно упускают, споткнулось о щетину, миновало прорезь рта, легкую горбинку переносицы и растворилось в чужом взгляде. Глаза Первого оказались теплыми, но не выражающими ничего. Сопереживание и забота, транслируемые от фигуры, сейчас ощущались как некая оболочка, внутри которой сидит абсолютно равнодушное существо. Первый был явно уникальным персонажем, особенным, интересным, но Одиннадцатый не мог отметить ни одной черты, которую можно было бы привязать к привычному шаблону описания внешности. Заурядный. Обычный. Никакой. Первый был как будто бы абстрактным собирательным образом фразы среднестатистический мужчина средних лет. При необходимости описать полицейскому особые приметы, Одиннадцатый ответил бы их нет и это примечательно.

Первый флегматично смотрел на собеседника, даже не пытаясь возмущаться недавнему нападению. Ему было все равно.

- О чем мы с вами, собственно, говорим? - Одиннадцатый растерялся. Ему было не по себе и очень хотелось обрести хоть какую-то точку опоры. Начать отсчитывать норму хоть от какого-то показателя. И если себя самого нельзя считать таковой, то пусть точкой будет хотя бы понимание происходящего.

- О том что ваше тело похитили. - Вежливо ответил первый.

- А кто похитил?

- Заплутавший дух. Можете считать его призраком или какой-нибудь иной формой паразита, блуждающего между жизнью и смертью. Разницы нет.

- А зачем похитил?

- Потому что очень хотел жить. Я бы предположил, что он очень хотел стать кем-то. Это послужило мотивом. Хотя, нет, в мотив я бы записал банальный страх и неосведомленость о том, что тело - это еще не я.

- А что будет со мной?

- Да что угодно. - Первый наконец-то улыбнулся. - Я рад что вы наконец-то устремили свой взор в будущее. Не нужно думать о том, что произошло, лучше думайте о том, что будет дальше.

- И как это исправить? - Нашелся Одиннадцатый.

- Нет. Исправить ничего нельзя. Это заблуждение. Прошедшее уже прошло, оно нам не интересно. А вот будущее еще не случилось. Его можно изменить как вздумается прямо сейчас.

- А прошлое изменить нельзя?

- Можно. - Пожал плечами Первый и вызвал у Одиннадцатого ступор.

- В смысле можно?! Поэтому вы такой беспечный?

Первый еще раз пожал плечами и спросил:

- А что менять-то будем?

Одиннадцатый онемел. Его передавило желание наброситься на Первого. Тот явно издевается, явно хочет свести с ума страдающего человека. Наверное следует немедленно кинуться прочь и искать спасение в ком-то другом. Все о чем они здесь говорят напр очь лишено смысла и отдает нездоровой дозой иронии судьбы.

- Поменяй меня и того гада местами обратно! - Нашипел на Первого Одиннадцатый.

Первый почесал подбородок, видимо прикидывая есть ли у него достаточно свободного времени для подобных экспериментов и снова кивнул.

- Вам это не понравится.

Вскоре они были у нужного дома. На у лице вечероло, фонари по одному зажигались, перенимая работу солнечных лучей. Один за другим вспыхивали окна домов и затихшие дворики утонули в суете, быстро сменившейся пустотой позднего вечера. Все жители района собрались в свои домики за плотными шторами и ужинали.

Одиннадцатый метался по двору, но завидев вдалеке приближающуюся машину нового Станислава Михайловича, буквально прирос к асфальту. Стоял он как испалин, вытянувшись, наполняясь неистовой злобой по мере приближения украденного у себя тела. Хотелось вцепиться во врага, заорать чтобы вернул все что украл, но Одиннадцатый проделывал это кучу раз и каждый раз призраком п росачивался сквозь обидчика. Между тем, новый Станислав Михайлович внезапно уставился на Одиннадцатого, взъерошился и резко побежал к подъездной двери. Это послужило рычажком, вздернувшим натянутые пружиной нервы и толкнуло настоящего владельца тела в бой.

- Стой, сука! - Одиннадцатый несся за врагом, с легкостью просочившись сквозь закрытую подъездную дверь. - Не уйдешь, гад! - Он наступал, буквально следовал за своим похитителем шаг в шаг, наполняясь злобой с каждой секундой все больше и больше. Ненастоящий Станислав, наконец-то учуявший что за ним пришли, кинулся по ступенькам вверх. Они летели сквозь черную пелену злобы и ужаса бесчисленное количество времени, до тех пор, пока разъяренного Одиннадцатого не настиг Первый. Схваченный за рукав рубашки, Одиннадцатый рвался в бой, но первый ему не давал сделать и шагу. Тем временем лживый Станислав Михайлович наконец-то нашел свою дверь и торопливо зазвенел ключами.

- Вы не должны этого делать. - Первый кряхтел, явно вкладывая в попытку удержать своего подопечного всю силу, но Одиннадцатый его не слушал. Вся эта чепуха ему порядком надоела. Очень хотелось наконец-то вернуть себя, вернуть свою жизнь, любимую жену, детей, работу, пресловутую чашку романшкового чая на ночь. Вернуть все, чего его несправедливо лишили.

- Я тебе дам! - Одиннадцатый изловчился и хорошенько двинул Первого в челюсть. На этот раз удар пришелся точно в цель, да так хорошо, что Первый влетел в стену и просочился сквозь нее в соседскую квартиру. Освободившийся Одиннадцатый понесся в свои хоромы, влетел в дверь, метнулся на кухню и наконец-то схватил врага за руки.

Они уперлись лбом в лоб.

- Я - это ты, а ты - это я! - Без остановки орал Одиннадцатый. Ярость оглушала его, билась диким пульсом в висках, грохотала эхом в крошечной кухоньке, ударяясь о стены вполне с ебе осязаемым шевелением. Лживый Станислав Михайлович кряхтел и не сдавался. Борьба шла яростно, никто не хотел уступать, до тех пор пока наконец-то настоящий Станислав, окрещенный Одиннадцатым, внезапно не ощутил кожей спертый летний воздух. Летняя духота ударила в легкие, испарина выступила на лбу. Одиннадцатый побеждал, наконец-то возвращая свое тело после долгих мучений.

Наконец-то реванш!

Теперь черное существо беспомощно верещало и металось по комнате, все менее и менее отчетливо различаемое в гулкой тишине ночной кухонки. Настоящий Станислав Михайлович ликовал, улыбался, глядя как жалкое существо медленно тает в пространстве, не в силах более ему навредить.

- Я - это ты, а ты теперь - Одиннадцатый. - На прощание выдавил настоящий Станислав. - А теперь прощай!

Непроницаемое черное существо все еще пыталось нагнать обидчика, снова отобрать украденное тело, шипело, рычало и угрожало, до тех пор пока на его плечо не опустилась рука Первого:

- Я же говорил что вам это не понравится.

Чернота ощетинилась, всклокоталась, завыла, а потом растяла, приобретая человеческую форму.

- И что, - спросила она. - Так теперь и будет по кругу? Я в него, а он в меня? - Одиннадцатый съежился, весь сжался комком.

- Ну почему же. - Первый снова засиял своей равнодушной участли вой заботой, свойственной только ему. - Просто отпустите прошлое, дайте себе передохнуть и пойдемте вместе строить будущее. Вам сейчас необходимо осознать кем вы являетесь на самом деле. Все-таки жизнь - это просто опыт, не более. Вы свой уже получили. Как и хотели - полное счастье. Такое, каким оно виделось вам. А теперь подумайте чего вам еще хочется и идите дальше.

Одиннадцатый тяжело вздохнул, потер шею, покачался с пятки на носок и устало бросил пойдемте.