Моё разочарование в большевистской России

Вскоре прибыл Горький. Высокий, худой, кашляющий, он выглядел больным и усталым. Он провёл меня в свой кабинет – полутёмный и производящий удручающее впечатление.

Едва мы сели, как дверь распахнулась, и другая молодая женщина, которую я раньше не замечала, принесла ему стакан тёмной жидкости – по‑видимому, лекарства. Затем зазвонил телефон; через несколько минут Горького вызвали из комнаты. Я поняла, что не смогу поговорить с ним. Вернувшись, он, должно быть, заметил моё разочарование. Мы договорились отложить нашу беседу до какого‑нибудь менее беспокойного случая.

Провожая меня до двери, он заметил:

– Вам стоит побывать на Балтфлоте. Кронштадтские матросы почти все – инстинктивные анархисты. Вы бы нашли там поле для деятельности.

Я улыбнулась.

– Инстинктивные анархисты? – сказала я. – Это значит, что они не испорчены предвзятыми понятиями, неискушённы и восприимчивы. Вы это имеете в виду?

– Да, я это имею в виду, – ответил он.

Разговор с Горьким оставил меня в подавленном состоянии. Не более удовлетворительной была и наша вторая встреча – во время моей первой поездки в Москву.

Тем же поездом ехали Радек, Демьян Бедный – популярный большевистский стихотворец – и Циперович, тогдашний председатель петроградских профсоюзов. Мы оказались в одном вагоне – предназначенном для большевистских чиновников и государственных сановников, удобном и просторном.

С другой стороны, «простому» человеку – некоммунисту, не имеющему влияния – приходилось буквально с боем пробиваться в вечно переполненные железнодорожные вагоны, если ему удавалось получить пропуск на поездку, – а это было труднее всего.

Время в пути я провела, обсуждая положение дел в России с Циперовичем – добрым человеком с глубокими убеждениями – и с Демьяном Бедным – крупным, грубоватым на вид мужчиной. Радек пространно рассказывал о своих переживаниях в Германии и немецких тюрьмах.

Я узнала, что в том же поезде едет и Горький, и обрадовалась ещё одной возможности поговорить с ним, когда он зашёл меня навестить. Больше всего в тот момент меня занимала статья, появившаяся в петроградской «Правде» за несколько дней до моего отъезда. В ней речь шла о морально дефективных детях, и автор призывал к тюремному заключению для них.

Ничто из того, что я слышала или видела за шесть недель в России, не возмутило меня так сильно, как это жестокое и старомодное отношение к ребёнку. Мне не терпелось узнать, что думает об этом Горький.

Разумеется, он был против тюрем для морально дефективных и выступил бы за исправительные заведения вместо них.

– Что вы понимаете под морально дефективными? – спросила я.

– Наша молодёжь – результат алкоголизма, бушевавшего во время Русско‑японской войны, и сифилиса. Что, кроме моральной дефективности, может быть следствием такого наследия? – ответил он.

Я возразила, что мораль меняется в зависимости от условий и климата, и что, если не верить в теорию свободной воли, то нельзя считать мораль фиксированной величиной. Что касается детей, то их чувство ответственности примитивно, и им не хватает духа социальной приверженности. Но Горький настаивал на том, что среди детей наблюдается ужасающее распространение моральной дефективности и что такие случаи следует изолировать.

Затем я затронула проблему, которая тревожила меня больше всего: как насчёт преследований и террора – были ли все эти ужасы неизбежны или же в самом большевизме была какая‑то ошибка?

– Большевики совершают ошибки, но они делают всё, что умеют, – сухо сказал Горький. – Ничего большего и ожидать нельзя, – полагал он.

Я вспомнила одну статью Горького, опубликованную в его газете «Новая жизнь», которую я прочла в Миссурийской тюрьме. Это было уничтожающее обвинение против большевиков. Должны были быть веские причины, чтобы так полностью изменить точку зрения Горького.

Возможно, он прав. Я должна подождать. Я должна изучить ситуацию, я должна добраться до фактов. И прежде всего – я должна увидеть большевизм в действии своими глазами.

Мы заговорили о драме. При первом визите, в качестве вступления, я показала Горькому объявление о курсе по драматургии, который я вела в Америке. Джон Голсуорси был среди драматургов, которых я тогда рассматривала.

Горький выразил удивление, что я считаю Голсуорси художником. По его мнению, Голсуорси нельзя было сравнить с Бернардом Шоу. Я была вынуждена не согласиться. Я не недооценивала Шоу, но считала Голсуорси более великим художником.

Я уловила раздражение Горького, и, поскольку его надрывный кашель продолжался, я прервала обсуждение. Вскоре он ушёл. Я осталась в подавленном состоянии после этой встречи. Она ничего мне не дала.

Когда мы подъехали к московскому вокзалу, мой сопровождающий Демьян Бедный исчез, и я осталась на платформе со всем своим скарбом. Радек пришёл мне на помощь: он позвал носильщика, взял меня и мой багаж в свой поджидавший автомобиль и настоял на том, чтобы я поехала к нему в квартиру в Кремле.

Там меня любезно приняла его жена и пригласила на обед, который подала их горничная. После этого Радек начал трудную задачу по моему размещению в гостинице «Националь», известной как Первый дом Московского Совета. Со всеми своими связями ему потребовались часы, чтобы получить для меня комнату.

Роскошная квартира Радека, горничная, великолепный обед – всё это казалось странным в России. Но товарищеская забота Радека и гостеприимство его жены были мне приятны. За исключением Зориных и Шатовых, я не встречала ничего подобного. Я почувствовала, что доброта, сочувствие и солидарность всё ещё живы в России.

ГЛАВА IV. Москва: первые впечатления

Попасть из Петрограда в Москву – всё равно что внезапно перенестись из пустыни в кипучую жизнь: так велик контраст.

Когда я достигла большой открытой площади перед главным московским вокзалом, я была поражена видом оживлённых толп, извозчиков и носильщиков. Та же картина предстала передо мной на всём пути от вокзала до Кремля. Улицы кипели мужчинами, женщинами и детьми. Почти каждый нёс какой‑нибудь узел или тащил нагруженные сани. Здесь были жизнь, движение, активность – совсем не то, что гнетущая тишина Петрограда.

Я заметила в городе значительное присутствие военных и множество людей в кожаных костюмах с револьверами на поясе.

– Чекисты, наша Чрезвычайная Комиссия, – объяснил Радек.

Я слышала о ЧК и раньше: в Петрограде о ней говорили со страхом и ненавистью. Однако солдаты и чекисты никогда не бросались в глаза в городе на Неве. Здесь же, в Москве, они были повсюду.

Их присутствие напомнило мне замечание Джека Рида:

– Москва – это военный лагерь, – сказал он. – Повсюду шпионы, бюрократия самая автократическая. Я всегда чувствую облегчение, когда выбираюсь из Москвы. Но, в конце концов, Петроград – пролетарский город, он пронизан духом Революции. Москва всегда была иерархичной. Сейчас она ещё более иерархична.

Я обнаружила, что Джек Рид был прав. Москва действительно была иерархична. Тем не менее жизнь здесь была интенсивной, разнообразной и интересной.

Что поразило меня больше всего, помимо демонстрации милитаризма, так это поглощённость людей своими делами. Казалось, между ними не было ничего общего. Каждый носился как отдельная единица в поисках своего, толкая и сбивая всех остальных.

Я неоднократно видела, как женщины или дети падали от истощения, и никто не останавливался, чтобы помочь. Люди смотрели на меня, когда я наклонялась над упавшим на скользкой мостовой человеком или подбирала узлы, выпавшие на улицу.

Я говорила с друзьями о том, что казалось мне странным отсутствием братского чувства. Они объясняли это отчасти всеобщим недоверием и подозрительностью, порождёнными ЧК, а отчасти – изматывающей необходимостью каждый день добывать себе еду. У человека не оставалось ни сил, ни чувств, чтобы думать о других Однако не похоже было, чтобы здесь был такой же голод, как в Петрограде, и люди были теплее одеты и выглядели лучше.

Я проводила много времени на улицах и рынках. Большинство из них, включая знаменитую Сухаревку, работали в полную силу. Временами солдаты устраивали облавы на рынках, но, как правило, им позволяли продолжать работу.

Рынки представляли собой самую живую и интересную часть городской жизни. Здесь собирались пролетарии и аристократы, коммунисты и буржуа, крестьяне и интеллигенты. Здесь их объединяло общее желание продавать и покупать, торговать и торговаться.

Здесь можно было найти на продажу ржавый чугунный горшок рядом с изысканной иконой, старую пару обуви и искусно вышитое кружево, несколько ярдов дешёвого ситца и прекрасную старую персидскую шаль. Богачи вчерашнего дня – голодные и истощённые, расстававшиеся с последними остатками былого великолепия; богачи сегодняшнего дня – покупающие… Воистину это была удивительная картина в революционной России.

Кто покупал эти роскошные вещи прошлого и откуда бралась покупательная способность? Покупателей было много. В Москве я была не так ограничена в источниках информации, как в Петрограде: сами улицы служили этим источником.

Русские люди даже после четырёх лет войны и трёх лет революции оставались неискушёнными. Они были подозрительны к незнакомцам и поначалу сдержанны. Но когда они узнавали, что человек приехал из Америки и не принадлежит к правящей политической партии, они постепенно теряли свою настороженность.

Много информации я собрала от них, а также получила некоторые объяснения вещей, которые озадачивали меня с момента приезда. Я часто разговаривала с рабочими и крестьянами, а также с женщинами на рынках.

Силы, которые привели к Русской революции, оставались terra incognita для этих простых людей, но сама Революция глубоко запала в их души. Они ничего не знали о теориях, но верили, что больше не будет ненавистного барина (хозяина) – а теперь барин снова над ними.

– У барина есть всё, – говорили они, – белый хлеб, одежда, даже шоколад, а у нас ничего.

– Коммунизм, равенство, свобода, – насмехались они, – ложь и обман!

Я возвращалась в «Националь» измученной и разбитой, мои иллюзии постепенно рушились, основы моего мировоззрения давали трещину. Но я не сдавалась.

В конце концов, думала я, простые люди не могут понять тех огромных трудностей, с которыми сталкивается Советское правительство: империалистических сил, ополчившихся против России; многочисленных нападений, из‑за которых страна теряет людей, которые иначе были бы заняты производительным трудом; блокады, неумолимо убивающей молодых и слабых.

Конечно, люди не могут понимать этих вещей, и я не должна позволять горечи, рождённой страданиями, вводить себя в заблуждение. Я должна быть терпеливой. Я должна добраться до истоков тех проблем, с которыми сталкиваюсь.

«Националь», как и петроградская «Астория», был бывшей гостиницей, но в гораздо худшем состоянии. Там не выдавали пайков, за исключением трёх четвертей фунта хлеба раз в два дня. Вместо этого была общая столовая, где подавали обеды и ужины.

Еда состояла из супа и небольшого количества мяса, иногда – рыбы или блинов, плюс чай. По вечерам у нас обычно были каша и чай. Еды было не слишком много, но на ней можно было существовать, если бы она не была так отвратительно приготовлена.

Я не видела причин для такой порчи продуктов. Зайдя на кухню, я обнаружила множество прислуги, которой руководили чиновники, коменданты и инспекторы. Кухонный персонал получал низкую зарплату; более того, им не давали той же еды, что подавали постояльцам. Они возмущались этой дискриминацией, и их интерес к работе был крайне низок.

Эта ситуация приводила к масштабному казнокрадству и расточительству – преступному в условиях всеобщего дефицита продовольствия. Как я узнала, немногие из постояльцев «Националя» питались в общей столовой. Они готовили сами или заказывали приготовление еды прислуге на отдельной кухне, отведённой для этой цели.

Там, как и в «Астории», я обнаружила ту же самую борьбу за место на плите, те же пререкания и ссоры, то же жадное, завистливое наблюдение друг за другом. «Так ли работает коммунизм на деле?» – размышляла я. Я слышала обычное объяснение: Юденич, Деникин, Колчак, блокада… Но стереотипные фразы уже не удовлетворяли меня.

Перед отъездом из Петрограда Джек Рид сказал мне:

– Когда доберётесь до Москвы, разыщите Анжелику Балабанову. Она примет вас радушно и приютит, если вы не сможете найти комнату.

Я слышала о Балабановой и раньше, знала о её работе и, естественно, стремилась с ней познакомиться.

Через несколько дней после прибытия в Москву я позвонила ей: примет ли она меня?

– Да, немедленно, – ответила она, хотя и чувствовала себя плохо.

Я нашла Балабанову в маленькой, неуютной комнате – она съёжилась на диване. Она была непривлекательна внешне, за исключением глаз: больших, лучистых, излучающих сочувствие и доброту. Она приняла меня очень приветливо, словно старую подругу, и немедленно распорядилась принести неизбежный самовар.

За чаем мы говорили об Америке, о тамошнем рабочем движении, о нашей депортации и, наконец, о России. Я задала ей вопросы, которые уже не раз задавала другим коммунистам, – о контрастах и противоречиях, встававших передо мной на каждом шагу.

Она удивила меня тем, что не стала приводить обычных оправданий – она была первой, кто не повторил затёртый рефрен. Балабанова упомянула о нехватке продовольствия, топлива и одежды, которая порождала множество случаев казнокрадства и коррупции. Но в целом она считала, что сама жизнь мелочна и ограниченна.

– Скала, о которую разбиваются самые высокие надежды, – сказала она. – Жизнь разрушает лучшие намерения и сокрушает самые прекрасные души.

Довольно необычный взгляд для марксистки и коммунистки, да ещё находящейся в самой гуще битвы. Я знала, что тогда она была секретарём Третьего Интернационала. Вот это была личность – не просто эхо чужих идей, а человек, глубоко чувствовавший сложность российской ситуации. Я ушла глубоко впечатлённая, мысленно возвращаясь к её печальным, лучистым глазам.

Вскоре я обнаружила, что Балабанова – или Балабанофф, как она предпочитала, чтобы её называли, – всегда была к услугам каждого. Несмотря на слабое здоровье и множество обязанностей, она находила время заботиться о нуждах бесчисленных посетителей.

Часто она сама оставалась без самого необходимого, раздавая свои пайки, и вечно хлопотала, пытаясь достать лекарства или какое‑нибудь лакомство для больных и страждущих. Особой её заботой были оказавшиеся в беде итальянцы – их в Петрограде и Москве было довольно много.

Балабанова много лет жила и работала в Италии, пока почти сама не стала итальянкой. Она глубоко сочувствовала им – людям, которые были так же далеки от родной земли, как и от событий в России. Она была их другом, советчиком, главной опорой в мире распрей и борьбы.

Не только итальянцы, но почти каждый мог рассчитывать на помощь этой замечательной женщины: никому не нужен был членский билет коммуниста, чтобы найти отклик в сердце Анжелики. Неудивительно, что некоторые её товарищи считали её «сентименталисткой, тратящей драгоценное время на благотворительность».

Я выдержала немало словесных баталий на этот счёт с теми коммунистами, которые стали чёрствыми и жёсткими, полностью лишёнными качеств, присущих русским идеалистам прошлого.

Похожую критику, что и в адрес Балабановой, я слышала и о другом видном коммунисте – Луначарском. Уже в Петрограде мне насмешливо говорили:

– Луначарский – пустозвон, который разбазаривает миллионы на дурацкие затеи.

Но мне не терпелось встретиться с человеком, который был комиссаром одного из важнейших ведомств России – народного просвещения. Вскоре такая возможность представилась.

Кремль, старая цитадель царизма, оказался под усиленной охраной и был практически недоступен для «простого» человека. Но я пришла по записи и в сопровождении человека с пропуском, поэтому прошла охрану без проблем.

Вскоре мы добрались до апартаментов Луначарского, расположенных в старом причудливом здании внутри кремлёвских стен. Хотя приёмная была забита людьми, ожидавшими приёма, Луначарский пригласил меня сразу, как только обо мне доложили.

Он поприветствовал меня очень радушно.

– Намерены ли вы «оставаться свободной птицей»? – был один из первых его вопросов. – Или, может быть, вы согласитесь присоединиться к моей работе?

Я была довольно удивлена. Почему кто‑то должен отказываться от своей свободы, особенно в просветительской работе? Разве инициатива и свобода не являются существенными?

Тем не менее я пришла узнать от Луначарского о революционной системе образования в России, о которой мы так много слышали в Америке. Меня особенно интересовала забота о детях.

Московская «Правда», как и петроградские газеты, была взбудоражена полемикой по поводу обращения с морально дефективными детьми. Я выразила удивление по поводу такого отношения в Советской России.

– Конечно, это всё варварство и пережитки старины, – сказал Луначарский. – И я борюсь с этим изо всех сил. Сторонники тюрем для детей – старые юристы‑криминалисты, всё ещё пропитанные царскими методами. Я организовал комиссию из врачей, педагогов и психологов для решения этого вопроса. Конечно, этих детей нельзя наказывать.

Я почувствовала огромное облегчение. Вот наконец человек, который отошёл от жестоких старых методов наказания.

Я рассказала ему о прекрасной работе, проделанной в капиталистической Америке судьёй Линдсеем, и о некоторых экспериментальных школах для отстающих детей. Луначарский очень заинтересовался.

– Да, это именно то, что нам здесь нужно, – воскликнул он. – Американская система образования!

– Вы ведь не имеете в виду американскую систему государственных школ? – спросила я. – Вам известно о движении в Америке против нашей системы государственного школьного образования, о работе профессора Дьюи и других?

Луначарский мало что об этом слышал. Россия так долго была отрезана от западного мира, и ощущалась огромная нехватка книг по современному образованию. Он стремился узнать о новых идеях и методах.

Я почувствовала в Луначарском личность, полную веры и преданности Революции, – человека, который вёл великое дело образования в физически и духовно тяжёлой обстановке.

Он предложил созвать конференцию учителей, чтобы я выступила перед ними с докладом о новых тенденциях в американском образовании, – на что я охотно согласилась. Школы и другие подведомственные ему учреждения предстояло посетить позже.

Я ушла от Луначарского, преисполненная новой надежды. «Я присоединюсь к нему в его работе», – думала я. Что может быть большей услугой для русского народа?

Во время моего пребывания в Москве я виделась с Луначарским несколько раз. Он оставался всё таким же любезным и приветливым человеком, но вскоре я начала замечать, что в своей работе он скован силами внутри собственной партии: большинство его благих намерений и решений так и не воплощалось в жизнь.

По‑видимому, Луначарский попал в ту же машину, которая, очевидно, держала всё в своей железной хватке. Что это была за машина? Кто управлял её движениями?

Хотя контроль за посетителями в «Национале» был очень строгим – никто не мог войти или выйти без специального пропуска (разрешения), – мужчины и женщины разных политических фракций умудрялись навещать меня: анархисты, левые эсеры, кооператоры и люди, которых я знала в Америке и которые вернулись в Россию, чтобы сыграть свою роль в Революции.

Они приехали с глубокой верой и высокими надеждами, но я застала почти всех их обескураженными, а некоторых – даже озлобленными. Хотя их политические взгляды сильно различались, почти все мои посетители рассказывали одну и ту же историю – историю о высоком подъёме Революции, о чудесном духе, который вёл народ вперёд, о возможностях масс, о роли большевиков как выразителей самых радикальных революционных лозунгов и об их предательстве Революции после того, как они захватили власть.

Все говорили о Брест‑Литовском мире как о начале упадка. Особенно левые эсеры – люди высокой культуры и серьёзности, много страдавшие при царе и теперь видевшие, как их надежды и стремления разбиты, – были наиболее решительны в своём осуждении.

Они подкрепляли свои заявления свидетельствами о разрушениях, причинённых методами принудительной реквизиции и карательными экспедициями в деревни, о пропасти, образовавшейся между городом и деревней, о ненависти, возникшей между крестьянином и рабочим. Они рассказывали о преследовании своих товарищей, о расстрелах невинных мужчин и женщин, о преступной неэффективности, расточительстве и разрушении.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Издательство Mother Earth Publishing Association, Нью-Йорк, февраль 1917 года.