"Бог" едет в Ашкелон

Роды. Крылатый

Внуково было переполнено. Очень много народу хотели скорее подняться в небо. Месиво разноцветных одежд и лиц. Мигранты летят к себе в Центральную Азию, россияне сбегают на время или навсегда кто куда: Тай, Стамбул, Вена, София, Париж, Берлин, Нью-Йорк, Багамы, Рим, Касабланка… Кто по делу, кто домой, кто за солнцем…

Я все еще думаю, что мне до посадки в самолет осталось полчаса. В принципе, я успеваю выстоять любую очередь из предложенных, но я не люблю быть в месиве, моя спина не любит стоять в толпе – травма детства по-прежнему регулирует силу моего терпения. Это похоже на СДВГ. Но это не оно. Я научилась ждать терпеливо, занимая мозг размышлениями, я умею нежно выпадать из терпения в просторы внутреннего мира. Еще в детстве научилась долгими одиночествами болезней. Я даже полюбила быть одна в послушном придуманном мире, его можно было менять на свой вкус – и пространство, и время. Но моя спина. Она не может терпеть неподвижность. Да, я работаю с этим – жизнь наполнена исследованием тела, моя жизнь началась с подвига – восстановить себя после операции. И она продолжается до сих пор. Я пообещала себе достичь совершенства к 70 годам. А сейчас я хочу скорее на воздух, на простор.

Наконец-то пограничник проштамповал мой паспорт, и вот из тесноты очереди я вываливаюсь в огромную пустоту пространства вылета. Фак! Табло тут же сообщает мне, что рейс Azal в Баку задерживают на 5 часов. Очевидно, что я не успеваю на пересадку «Баку - Тель-Авив». Ну, окей! Доверюсь шелесту крыльев, я все еще его слышу. Жизнь научила меня, что если что-то идет нештатно, то выбор из «беспокоиться» и «оставаться спокойной» всегда надо делать в пользу внутреннего комфорта, даже если это страдание. Если это страдание создает тебя, а не убивает.

С самого начала в моей поездке присутствовал Творец. Астрологи предсказали мне внезапное путешествие, я все думала – куда. И вот оно – Ашкелон. Что предшествует появлению на свет, схватки, отход вод, открытие матки - все происходит скрыто. Все, что происходит во Внуково, я ощущаю именно так. Внуково рожает меня. Муторно, бессонно, дорого, без удовольствия. Как епитимью рожает, как роды по договору, скучно, безрадостно.

Друзья, приглушив голос, говорили мне: «Э-э… Ты уверена, что туда летишь? Там, типа, каждый день теракты и все такое…» Прошел год после седьмого октября, но волна, поднятая войной, все еще гуляла вокруг Земли. Как долгое эхо не раз окатывает проходные дворы своим хохотом, так и конфликты на Святой Земле долго отдаются во времени и пространстве, выбрасывают из времени бытия сгоревшее железо, трупы убитых, раненных укладывают на госпитальные койки, заваливают кого-то долларами, а кого-то оставляют под пустым равнодушным небом «спасибо, что живой». Спасибо? Умереть всегда успеешь.

Многие люди ищут причины событий где-то поблизости, потому что виноватого найти проще, чем посмотреть на Землю глазами Бога. Крылатый садится рядом со мной в кресло зала ожидания:

– Ты же знаешь, все в мире делает Он.

– Знаю. Давно тебя не было!

– Ну, знаешь? Много работы. Короче! Он создает все истории, ты можешь только потерять внутри этой истории или найти. А это уже твое решение. Так-то можно и в постели от тромба не проснуться.

– Так-то да, - соглашаюсь я.

– Но спать очень хочется. Не люблю спать сидя.

– Практикуй, - усмехается крылатый. – Что тебе отец говорил? Не можешь изменить судьбу, полюби ее.

– Я бы сейчас кровать полюбила. И у меня есть большие претензии к моему папаше – он унижал меня, как девочку, а предъявлял мне, как к мужику. Мне это не в пользу пошло, поверь.

– А вдруг пошло?

– Издеваешься?

– Послушай, дорогуша, - вскипает он. - Я – ангел, я все про тебя знаю. И эту твою историю знаю наизусть. Да! Папаша твой сделал тебя своей мамкой, жену он не мог ударить, поэтому за всех доставалось тебе. Сколько можно одно и то же? Я не твой психолог!

– Ну… прости? Просто к слову пришлось. Просто мне приходится работать с этим.

– По крайней мере, ты знаешь над чем. А сколько твоих клиенток ни сном, ни духом, что за дерьмо они волокут с собой в сумке!

– Да. Ты прав.

Он помолчал и продолжил уже тихо:

– Прошло десять лет, ты опять летишь в Израиль. Это твое метапутешествие. Ты должна прочувствовать этот момент. Знаешь, для чего ребенка мучают в родах – думаешь легко пролезть через этот узкий выход?

– Для чего? Разве не анатомия тому причина?

– В мире все причина, и все не причина. Помнишь синхронизм Юнга?

– Даже испытываю на себе. И не раз! – ухмыляюсь.

– Ну, вот!

– Читаю твои мысли, - говорю я и прислоняюсь к шелковому на ощупь крылу. – Чтобы прочувствовать сложность перехода, чтобы приготовиться к будущему, которое, прямо скажем, нечасто бывает ласково.

– Не понтуйся, - улыбается крылатый. - Ощущай, читай метакарту мира.

– Может, лучше деньгами? У меня столько планов на эту жизнь…

– Может. Но ты не разобралась еще с собой. У тебя уже нет трубки в трахее. Ты уже давно живешь сама, хватит отказываться, научись, наконец, владеть. Ты же учишь этому своих сирот! И успешно!

– Сапожник без сапог, - криво улыбаюсь я.

– Запомни! – медленно произносит Крылатый. - Дают не столько, сколько ты стоишь, а столько, на сколько ты соглашаешься.

Я обдумываю и вспоминаю все свои случаи, когда мне было жалко клиенток, и я понижала цену.

- О`кей. Допустим, я не согласилась, и? Тогда бы у меня не было и того, что есть!

– Ты помнишь, как ты первый раз попала в Израиль?– Да! Я пела псалом, чтобы почувствовать энергию. И все произошло само собой.– Ну? Мне надо тебя учить?– Но я не знаю, какой псалом нужен для того, о чем ты говоришь… Какие в нем должны быть слова?– Вот! Вот! Не зря тебя отправляют в Ашкелон. Ты знаешь, что значит название Ашкелон?– Нет.

Крылатый улыбается, даже оскаливается:

– Ничего. Узнаешь при случае. Ну, всё… Меня, кажется, вызывают.

Он как-то мгновенно потерял ко мне интерес, хлопком сложил крылья и ушел, прихватив чемоданчик с хирургическими инструментами. Мне епитимья – ждать. Обнимая сумку, я вхожу в энергию бесконечности, в даосскую энергию покоя.

«Читай метакарту Мира!» - такое могла бы сказать моя дорогая Маша из дома в стиле модерн на Большом проспекте, в доме, где на лестнице стоят кресла, а в окне витражи и далеко видны крыши Питера, которые так похожи на крыши Парижа. Мы с Мэри в единстве космосе, в метамире. Однажды мы так внимательно отражали друг друга, что я увидела свое лицо на ее лице, а она свое на моем. Было странно – будто смотришь в зеркало. И сама я эти слова говорю себе и другим довольно часто. И вообще - разговор с Клылатым - это мой способ смсотреть на себя с метапозиции.

Я проснулась. Вдох-выдох. Даосы никуда не спешат. Интересно, есть ли уровень просветления не чувствовать горячий утюг на животе? Что сделает мастер, если самолет, в котором он летит, начнет падать? Мастер не сядет в самолет, который собирается упасть. Мастеру не нужны деньги, ему и так приносят всё, что ему нужно. «Нет, я не смогу терпеть утюг», думаю я, вспоминая свой странный вопрос. Я ни секунды не смогу терпеть утюг, сдамся при одном виде утюга. Но разве грозит утюг тому, у кого ничего нет? И я вспоминаю свою Миру.

Мира

Мира пришла ко мне, посмотрев ролик мой ролик в интернете. После обычных предварительных танцев мы встретились у меня в кабинете. Мира спросила:

– Можно, я буду курить?

– М-м-м.. – я задумалась: я же не курю, и в кабинете у меня не курят, а, значит, это атака на сеттинг, вам любой первокурсник скажет, что сеттинг нельзя нарушать. Но… Мира видит, что я раздумываю, и прячет пачку с сигаретами.

– Ладно, не буду, - говорит. – Обычно я тушу их об свои руки. Мира приподнимает длинный рукав серого свитера, все предплечье левой руки в кругляшках от затушенных сигарет.

– Не хочу якорить, - говорю я.

– Если сейчас закуришь, то в следующий раз опять захочешь. Зачем?

– Ну да… – Рассказывай, - вздыхаю я. - На ты или на вы?

– Пустота, - говорит она. – Я не знаю, зачем я. Лучше всего я чувствую, когда мне надо что-то сделать для другого или совершить подвиг. Однажды у меня был парень, я заботилась о нем. А он обо мне. Он мне разрешал быть самой собой, и я этим очень дорожила.

– Быть самой собой? – осторожно повторяю я.

– Ну да, - отвечает Мира. – У меня в детстве было много нехороших историй, и я привыкла к тому, что недостойна. Я смотрела на мою мать и думала, что я недостойна ее внимания. Смотрела на красивых, в новеньких платьях одноклассниц и думала, что недостойна, хотя я училась лучше, чем они. Но я приходила домой и думала только о том, чтобы на меня не обратили внимания, не спросили о чем-то, что опять не так. А он… Ему было все интересно, что со мной происходит. Поэтому я чувствовала, что он для меня самое важное, что он вытаскивает меня откуда-то из ямы. Как-то мы шли ночью, встретили трех гопников, они начали докапываться до нас, один из них толкнул моего парня. И тут во мне вскипела такая ярость, что я превратилась в дикого зверя, я вообще не думала, что будет, я просто снесла их. «Ну, ты даешь!» - сказал мой парень, когда мы остались одни.

– И? Что было дальше, - нарушила я затянувшуюся паузу.

– Он много пил. Я стала с ним деградировать, поняла, что надо выбирать или себя или его. Ушла.

– Жалеешь?

– Нет. Но не знаю, как вылечить пустоту. У меня внутри пропасть, в которую я иногда бесконечно падаю. Пустота хуже всего. Это, как будто, у тебя внутри раскаленный утюг. Тогда лучше сигарету. Одну за одной до пересохшей трахеи, до кашля, до деревянности. Говорят, сертонина так больше становится. Мне бы нужно серотонина больше. Чтобы не чувствовать. В общем, когда сигарету тушишь, то внутренняя боль не чувствуется. Уже как будто наказал себя и больше не виноват.

– А в чем ты виновата?

– Не знаю. В том, что у меня все не так. Я никого не люблю. Я поняла, что никого не люблю, даже себя. То, что я думала, что люблю его, это просто была благодарность за то, что он закрыл мою пустоту. Ты думаешь, что вот, кто-то должен полюбить тебя, увидеть тебя, тогда будет все хорошо. А никто не хочет быть за тебя. Он любил водку больше, чем меня. И я поняла: никто не за тебя. А зачем я тогда? Я пятерки получала для мамы, не для себя. Я все делала для кого-то.

– А что ты хотела бы сделать для себя?

– Ничего, - говорит она.

– Давай поищем? Путешествия, концерты, кино, дети и большая семья…

– Нет. Я не хочу детей. Я хочу умереть. Или чтобы пропала пустота.

– Как воздушная яма? – спрашиваю я.

– Да! Как воздушная яма, когда летишь в самолете в Индию. Самолет колбасит, как на американских горках, пассажиры визжат, подлетают к потолку, блюют в пакеты. И ты подлетаешь к потолку, и у тебя в животе яма. Но она у тебя уже давно там, поэтому ты не визжишь. Ты уже привык. И оттуда, из живота, диктор радио «Блюз» голосит голосом похожим на визг гитары «…а что, что-то задолжал?» И этот визг струны взлетает тоже к потолку самолета. А ты не взлетаешь. Ты сидишь в кресле, продолжаешь спать и во сне видишь, как пассажиры вместе с гитарным визгом взлетают к потолку самолета. А ты спишь, потому что сейчас, именно сейчас, ты хочешь спать, потому что твоя внутренняя яма гораздо глубже. И пусть самолет делает, что хочет.

– Понимаю, - говорю я. – А покажи, где у тебя эта яма или внутренний утюг, что тебе больше мешает?

– М-м-м.. – Мира на секунду задумывается. – Это одно и то же, просто по-разному.

– Покажи где?

– Вот здесь, - говорит Мира. Прикладывая ладонь к животу прямо под грудиной.

– Сейчас чувствуешь его?

– Ну-у… так. Меньше, - говорит Мира.

– Чувствую тепло моей руки.

– Вот. Отлично, - говорю я. – Можешь его выплюнуть?

– Выплюнуть? Как это?

– Ну, смотри!

Я показываю Мире одно из упражнений, которые применяю в голосовых и антитревожных практиках для пробуждения диафрагмы.

– Просто выбрасывай утюг голосом, помогай руками! Вот так: «Хо! Хо!»

Конечно, это было необычное «хо!», а глубокое, знакомое адептам тай-цзы и хорошо обученным актерам. Сначала робко, а потом до изнеможения Мира вышвыривала из себя звук: «Хо! Хо! Хо!» Мира всхлипывает, вытирает слезы, потом нервно смеется и наконец выдыхает.

– Спасибо, - говорит Мира, прислушиваясь к себе.

В этот момент совершенно неожиданно в кабинет входит Крылатый. Обычным человеком. Он носит большое пальто или плащ, чтобы прятать там крылья. Его вижу я, и видит Мира. И она снова нервно смеется. Нет, конечно у ангелов нет лица, они же просто посланники, но мы можем их придумать, они могут отразить нас. И сейчас и я, и Мира видм его лицо совершенно по-разному. Ну нет, конечно не совершенно, мы видим ту проекцию, которую набрасываем на ангела. Как мы узнаем, что он ангел? Я давно с ним знакома, а Мира... Ангел отражает тебя, твое подсознание и из этого отражения создает себе лицо, которое ты от него ожидаешь.

– Кто это? – говорит Мира, чувствуя нештатность ситуации.

– Ангел, - говорю я. Друг мой. Или помощник.

– Обижаешь? – говорит мне Крылатый. – Я твой гуру.

– Как скажешь, - соглашаюсь я - я же сама его придумала таким.

– Ну, что у нас тут? - Крылатый небрежно, немного любуясь собой, садится в кресло и закидывает ногу на ногу.

Мира нервно смеется:

– Я бы сейчас сигаретку затушила.

Я делаю выразительное лицо. Воцаряется молчание тишины, за окном громко раздается далекий звук электрички.

– Ты реально настоящий? – спрашивает Мира.– Я более настоящий, чем все, что ты до сих пор видела!- немного горделиво заявляет Крылатый.

Я усмехаюсь: иногда он невыносимо нарциссичен.

– И что будем делать? – спрашивает Мира у Крылатого.– Я буду мешать тебе жить.

Мира нервно хохочет.

Крылатый снимает с ёлки блестящую нитку дождя, привязывает ее к руке Миры и взлетает к потолку воздушным шариком. Она дергает нитку, шарик покачивается.

– Что это? – она не знает, как реагировать.

– Это метареальность, - говорю я.

Крылатый возникает снова в виде человека, хотя розовый шарик продолжает танцевать на золотой нитке дождя, усмехается и решительно выходит вместе с Мирой из кабинета.

Она, ошалевшая, только и успевает, что взглянуть на меня на прощанье, а я запоминаю, как волной сквозняка поднимает со стола белый лист бумаги – я все еще многие вещи пишу ручкой или карандашом. Мелкая пластика же! Это важно. А еще у меня есть коробка с бисером, иногда я его перебираю – как способ осмыслить какой-то процесс.

Фишка в чем? Если ты гонишь мысли принудительно, они повторяют то, что уже было. Но когда берешь в руки некий метапредмет, он задаешь не твою структуру мышлению, а передает свойства предмета. Есть мысли, которые надо думать с бисером в руках, есть те, что требуют лежать в ванной, ходить по парку, делать уборку, выбрасывать ненужное, делать форму тайцзы, бесцельно гнать на машине по хайвею, чистить картошку… Как правило тема мыслей сама подсказывают по какому пути надо пустить процесс, чем воспользоваться.

В общем, нет. Наверное, все было не так. Все было так до момента, когда Мира показала мне свои белые кругляшки от потушенных сигарет. А потом… Потом было не так. Но я же вам не передам наш с ней разговор? Нет. Не передам. Тайна кабинета. Но я думаю, что если бы Крылатый существовал, то было бы иначе, не так попсово и весело. Он бы появился, как это и бывает, невидимо ни для меня, ни для Миры. Обычно это происходит внезапно – что-то происходит в воздухе, меняется его форма.

Если вы видели, как крахмал вдруг делает жидкую воду густой, то вот примерно так. Не в том смысле, что пустота воздух становится густым, а в том плане, что он меняется сама пустота. Как будто до этого в воздухе была хаотическая структура невидимых штрихов, а теперь она мгновенно превратилась в пространственную сетку. Пустота стала звонкой, от нее идут резонансы прямо в будущее, через ее струну можно услышать, что будет, ты становишься не точкой в пространстве времени, а параллелепипедом времени. Ты одновременно чувствуешь этот кусок временной пастилы, в котором ты уже есть там, на другом конце перед следующей порцией тумана неопределенности.

Вот. И это и есть Крылатый. Это он. А пишу я про его крылья и прочую мишуру, потому что мне требуется какой-то образ. Ну какое-то мета изображение. Вы видели ангелов? Нет. Никто их не видел. Все их чувствуют и дорисовывают себе по потребности картинку. Ну опять же – это моя игра, а вы думайте как хотите. В конце концов, никто никогда не видел грифона или сфинкса, что не мешает их рисовать.

Кресло

Я редко предлагаю кресло. Ну, разве что поначалу, чтобы клиент мог в нем спрятаться от самого себя. Как только он становится смелее, я предлагаю табурет. Кресло забирает себе тело клиента, делает его глухим. У меня даже табурет есть. На табурете лучше всего чувствуешь тело. Еще можно лежать на ковре, смотреть в потолок и чувствовать, как пол касается копчика, спины, лопаток… В общем. Такое вот у меня. Думаете, я это придумала? Нет. Все так и было. Все так и есть. Нитка нужна, чтобы держать связь с крылатым. Я не знаю, откуда они появляются на моей ёлке, но когда приходит клиент, нитка начинает вырастать. И растет, пока не появится личный ангел. Они по-разному появляются. У кого как.

Внуково – Баку

Внуково. Ночь, вокруг сумрак и приглушенные звуки. Объявляют отлеты, прилеты, задержки. Я рождаюсь. Все логично: нельзя родиться без мук. Я не могу думать о будущем, я его доверила Создателю. Мою картину «Бог» я доверила компании «Azal». Как странно, я везу «Бога» в Его Страну. Это не может быть простой поездкой, в этом точно есть Его присутствие.

Так зачем же нас мучают? Мать и ребенка. Зачем нам общая пытка? Пережить страдание и снова встретиться, уже с открытыми глазами? Синхрония. И я не причина твоей боли, и ты не причина моей. Но люди ищут виноватых. Почему? Это ловушка. Если ты передаешь за себя ответственность другому, ты можешь не менять себя и не менять свои связи. Но у тебя остается боль. Боль нас связывает. В любви всегда есть боль. Хотя нет. Любовь независима, потому как она отдача от щедрости и избытка. Привязанность. Мы привязываемся к другому, чтобы меняться болью.

Можем ли мы жить без прощения? Без любви к боли? А что нас будет связывать? Вот тебе моя разбитая коленка – подуй на нее, мне будет не так больно. Это привязанность. Ты теперь доктор моей коленки. Если ты чувствовал себя нужным, полезным, тебя порадовало, что моя боль прошла, значит, я доктор твоей нужности. Вот так мы и живем в привязанности. У нас есть сумки с пластырями, мы их клеим на больки друг друга, это нас наполняет радостью и дает смысл жить дальше. Многие называют это любовью. Возможно, это и есть какой-то из видов любви.

Вот армяне говорят «Возьму твою боль». Это не значит, что надо идти вместо тебя к зубному. Зуб-то твой. Тебе и лечить. Но мне будет не все равно, как там у тебя все случится. И я буду рад, когда ты скажешь, что с зубом все хорошо. Мне это важно, это наполняет меня смыслом. А еще лучше, я пойду с тобой к зубному, буду ждать тебя в коридоре и через стену держать тебя за руку. Чтобы ты не чувствовал, что ты один с твоей болью.

Я буду через стену отвлекать тебя шутками и дурацкими разговорами. Ты же слышишь? Так я возьму кусочек твоей боли, разотру ее в пыль и выброшу в реку. Я не брошу ее в мусор, она важна мне, потому что ты важен мне, ты отражаешь меня настолько честно, настолько угадываешь меня, что без тебя мне будет больно все вообще. Я привязана к тебе. Я – наркоман тебя. Без тебя во мне постоянно горит внутренний утюг. Бывает ли жизнь без внутреннего утюга? Совсем без тревоги и печали?

Вначале было слово. Сначала мы смотрели друг на друга, и это давало нам силы. Когда я вижу свое отражение в твоих глазах, я становлюсь смелее, потому что я тебе интересна, а значит, мне можно жить. Моя радость отражается в тебе и возвращается ко мне вдвое усиленной, и удвоенную ее я снова посылаю ее тебе. Мы с тобой – зеркальный коридор. А когда мы расстанемся, мне некому будет отдать мою боль, и у меня снова загорится внутри утюг.

Еще, конечно, можно от метаутюга избавиться магией. Сделать из метаутюга реальный бумажный кораблик и отпустить его по реке Утюгов. Если присмотреться, то много утюгов каждый день уплывает по этой реке.

– Утюги не плавают! – сообщает мне внутрь сна диктор, который объявляет задержки рейсов. Или это не он. Или это мой внутренний диктор?– Плавают, - улыбаюсь я сквозь сон. – Еще как плавают. Просто надо правильно выбрать реку и время.

И как мне пришла в голову идея нарисовать моего «Бога». Боже.. Когда это было? Где-то в начале сентября. Бог помогает нам через события, через людей, через книги, может помочь даже надписью на стене, тогда эта стена станет его ангелом. Это моя давняя идея, что Бог посылает своих ангелов, вселяя их внутрь людей. Я убеждалась в этом миллион раз. И вот, Он ведет меня Своей Рукой. И Яэль – Его ангел.

За огромными окнами Внуково новый день, мой утренний рейс «Баку-Тель-Авив» давно улетел. Ну, нет. Не давно, как раз взлетит, когда задержанный «Москва-Баку» приземлится, мягко торкнется в бетон взлетно-посадочной полосы и покатится взревев тормозящими двигателями к аэропорту «Гейдар Алиев».

В «Гейдаре» мы быстро и легко пройдем в зону транзита, где красавцы-сотрудники (кстати, по-русски все отличноujdjhzn) с шутками и улыбками выдадут нам проштампованные визами паспорта, а потом автобус отвезет нас по красивой дороге, которую я, конечно, проспала, в прекрасную президентскую гостиницу, где душ, роскошная кровать. Отоспавшись, наша группа опоздавших встречается на обеде, не менее роскошном, чем номера отеля. И у меня остается час побродить по окресностям. А уже на обратной дороге в автобусе есть возможность посмореть красоты Баку. Мощный город. Никогда не собиралась, но чувствую, что это подарок. Подарок то, что рейс задержали и у меня есть приключение в Баку. Теперь я думаю, почему бы не приехать сюда снова?

Снова перелет, и вот в 21.30 я выхожу из самолета в Тель-Авиве. Уже темно.

Рождение

Первый дом в гороскопе – это когда ты рождаешься наконец-то и издаешь свой первый алеф, свой крик, через боль в легких ты узнаешь жизнь. Пишут, что буква «алеф» возникла из фигуры быка – не потому что такой вечный спор между Богом Моше и тельцом? – но мне его написание напоминает еще и синусоиду, которая проявляет непроявленное. Великая Пустота – это как ровная линия, чтобы ее ощутить, ее надо согнуть в волну. Хотя в рукописном варианте Черта алефа больше похожа на рога. Да. Нам нужны рога, чтобы пробиваться через реальность.

Как я и думала, картины застряли в Баку. И вот я стою в зоне прилета и думаю, что делать. Яэль выходит на связь: «Заполни в зоне потерянного багажа заявление на русском, там кто-то обязательно говорит на русском». Я немого теряюсь.. Вот так? Сразу? Да?

– А-а-а.. Можешь ты поговорить с ними? - я надеюсь избежать такого быстрого перехода к активности.– Нет, - говорит Яэль. – Ты сделаешь это сама. Я здесь, на проводе.– Ладно, - вздыхаю я и направляюсь в угол огромного здания аэропорта, где за стойкой «Потерянного багажа» несколько человек служащих (пакидим) спасают потеряшек, помогают им снова встретиться со своими чемоданами.

Мне нужны эти пробы неизвестности. И они ко мне добры. Неизвестность идет мне навстречу, как мать идет к ребенку. Очень важно ожидать от реальности, что она будет добра к тебе. Пожалуй, да – это мое согласие получить мое. Готовность обладать, согласие получить, взять, обладать. Кайфово, что Яэль поддерживает меня своим голосом, не покидает меня.

Я смеюсь: голос, как важен голос матери для ребенка, который впервые попал в мир. Не "Ты позоршь меня!", не "Сама разбирайся в девятью старшеклассниками!", не "Учиталь всегда прав", не "Собака ни с того, ни с сего не кусает!" и прочую белиберду, которая делает ребенка одиноким. Это флэшбек про многих моих клиенток, эмоциональных сирот. Мама есть, но она не защитит. Она сама боится. С этого все и начинается. Теплый, уверенный голос матери внутри, тот голос, которым она была готова помочь, но не мешала.