Кто мы? Голос из бездны

Идея проста и изящна. Представьте себе обычную мышеловку. Старую добрую деревянную мышеловку с пружиной. Она состоит из нескольких частей: деревянная платформа, металлическая пружина, ударная рамка, спусковой крючок и фиксатор. Все эти части должны присутствовать одновременно и быть правильно собраны, чтобы мышеловка работала. Если убрать любую из них — устройство бесполезно. Нельзя построить мышеловку методом постепенного добавления деталей, потому что до самого последнего шага она не ловит мышей. А если она не ловит мышей — зачем она? Зачем эволюции сохранять одну платформу? Или одну пружинку? Они сами по себе бесполезны.

Бихи утверждал: в живых клетках есть множество молекулярных машин, устроенных по тому же принципу. Они состоят из множества белковых деталей, каждая из которых необходима для функционирования целого. Убери одну деталь — и машина ломается полностью.

Самый яркий пример — бактериальный жгутик. Это настоящий молекулярный мотор, с помощью которого некоторые бактерии плавают. Жгутик состоит из более чем сорока различных белков. Там есть ротор, вращающийся в мембране. Есть статор, удерживающий ротор на месте. Есть ось, передающая вращение. Есть гибкий крюк, работающий как универсальный шарнир. Есть пропеллер — длинная нить, которая, вращаясь, толкает бактерию вперёд. Вся конструкция собирается по сложной схеме, с использованием специальных белков-шаперонов. Жгутик вращается со скоростью до ста тысяч оборотов в минуту и может переключать направление вращения за долю секунды. Это настоящее произведение микроскопической инженерии.

Бихи спросил: как такая система могла возникнуть путём постепенной дарвиновской эволюции? Если убрать хотя бы один белок из сорока, жгутик не работает. Бактерия не поплывёт. Естественный отбор не сможет "запомнить" промежуточное состояние и улучшать его дальше, потому что улучшать нечего — это груда бесполезных белков.

Научное сообщество ответило Бихи. Ответ был мощным, организованным и местами яростным. Биологам не понравилась книга, и их можно понять: она бросала вызов самим основам их науки.

Главный контраргумент состоял в следующем: белки, составляющие жгутик, не обязательно должны были эволюционировать специально для жгутика. Они могли изначально выполнять другие функции в клетке, а потом, в результате перепрофилирования, собраться вместе и образовать мотор. Этот процесс называется кооптацией.

И действительно, у бактерий есть система секреции третьего типа — молекулярный шприц, с помощью которого болезнетворные бактерии впрыскивают токсины в клетки жертвы. Этот шприц состоит из белков, очень похожих на белки жгутика. Похоже, что жгутик и шприц имеют общее эволюционное происхождение. Сторонники Дарвина говорят: вот видите, детали жгутика могли работать в другом контексте!

В 2005 году в США состоялся знаменитый процесс "Кицмиллер против школьного округа Довер". Это был суд о том, можно ли преподавать в школе концепцию "разумного замысла" наряду с теорией эволюции. Эксперты со стороны науки, включая биохимиков, давали показания о жгутике и несократимой сложности. Судья Джонс, назначенный ещё президентом Бушем-младшим, вынес решение: концепция "разумного замысла" является религиозной по своей сути, а не научной, и не может преподаваться в школах как альтернатива эволюции. Наука победила в суде.

Но означает ли победа в суде победу в научном споре? Не совсем.

Проблема несократимой сложности никуда не делась. Даже если белки жгутика могли работать где-то ещё, они должны были претерпеть существенные изменения, чтобы заработать вместе как единая машина. Система секреции и жгутик имеют общие белки — это правда. Но у них есть и уникальные белки, которых нет в другой системе. Откуда взялись они? И главное: для работы жгутика все сорок белков должны присутствовать в клетке одновременно и в нужных количествах. Как случайные мутации могли скоординировать экспрессию сорока разных генов?

Кроме того, система секреции сама по себе довольно сложна. Это не примитивная структура, а специализированный молекулярный аппарат. Вопрос о её собственном происхождении также остаётся открытым. Объяснять одну сложную систему другой сложной системой — это не объяснение, а отодвигание проблемы.

Дискуссия о несократимой сложности продолжается. Учёные ищут эволюционные пути для жгутика и других сложных систем. Предлагаются сценарии, рисуются схемы, публикуются статьи. Но окончательного, общепризнанного объяснения пока нет. Есть гипотезы. Есть модели. Есть правдоподобные рассуждения. Но нет того самого прямого доказательства — последовательности переходных форм, показывающей, как из россыпи отдельных белков собрался работающий мотор.

И это нормально. Наука не должна давать ответы на все вопросы немедленно. Но мы должны честно признавать: вопрос открыт. И он очень интересен.

Удар четвёртый: пропавшие звенья, которые всё ещё пропадают

Теперь давайте вернёмся к палеонтологии и поговорим о том, что широкая публика знает как "пропавшее звено". Это словосочетание обросло мифами и карикатурами. Обыватель представляет себе некое фантастическое существо — полуобезьяну-получеловека, которое никак не могут найти, потому что его не существует. На карикатурах XIX века Дарвина изображали с телом обезьяны и бородатой человеческой головой. С тех пор многое изменилось, но миф о пропавшем звене жив.

На самом деле всё сложнее и интереснее. "Пропавшее звено" — это не одно конкретное существо. Это бесчисленное множество переходных форм, которые, согласно теории Дарвина, должны были существовать между всеми крупными группами живых организмов. Между рыбами и амфибиями. Между амфибиями и рептилиями. Между рептилиями и млекопитающими. Между наземными млекопитающими и китами. Между обезьянами и людьми.

И вот неудобный факт: палеонтологическая летопись полна пробелов. Огромных, зияющих пробелов. Переходные формы, которые удаётся найти, — это единичные, штучные экземпляры. А должны быть миллионы. Должны быть целые пласты породы, битком набитые промежуточными существами. Но их нет.

Сам Дарвин прекрасно понимал эту проблему. В "Происхождении видов" он посвятил ей целую главу — девятую. "О неполноте геологической летописи". Он честно писал: "Почему же тогда каждое геологическое образование и каждый слой не переполнены такими переходными звеньями? Геология, несомненно, не открывает нам такой непрерывной цепи органических существ, и это, возможно, самое очевидное и самое серьёзное возражение, которое может быть выдвинуто против моей теории".

Его объяснение было простым и логичным. Геологическая летопись неполна. Не все организмы попадают в условия, благоприятные для окаменения. Мягкотелые существа разлагаются, не оставляя следа. Окаменелости могут быть разрушены эрозией, погружены на дно океана, расплавлены вулканической лавой. Многие слои породы ещё не вскрыты и не изучены. Дарвин надеялся, что будущие открытия восполнят пробелы.

Прошло более ста шестидесяти лет. За это время палеонтология проделала колоссальную работу. Найдены и описаны миллионы образцов. Открыты сотни новых видов. Мы знаем о древней жизни несравнимо больше, чем Дарвин. Но что касается переходных форм — ситуация изменилась не так сильно, как можно было бы ожидать.

Возьмём для примера происхождение китов. Киты — млекопитающие. Их предки были наземными животными, похожими на волков или копытных. В какой-то момент они вернулись в океан. Это удивительный эволюционный переход, и палеонтологи нашли несколько прекрасных промежуточных форм. Например, пакицет — животное размером с волка, жившее около пятидесяти миллионов лет назад, ещё проводившее время на суше, но уже имевшее адаптации к водному образу жизни. Или амбулоцет — "ходячий кит", похожий на гигантскую выдру. Или родоцет, у которого ноздри уже сдвинулись назад, как у современных китов. Казалось бы, вот она, прекрасная цепочка переходных форм.

Но давайте посмотрим внимательнее. Между пакицетом и амбулоцетом — миллионы лет, и никаких промежуточных звеньев. Между амбулоцетом и родоцетом — снова пробел. Между родоцетом и современными зубатыми китами — ещё пробел. У нас есть отдельные точки на графике. Мы сами соединяем их линиями. Но сами линии — это наша интерпретация, а не найденные окаменелости. Это всё равно что пытаться восстановить весь фильм по пяти случайным кадрам.

То же самое с происхождением птиц. Археоптерикс, живший около ста пятидесяти миллионов лет назад, — классический пример переходной формы между динозаврами и птицами. У него были перья и крылья, но также зубы, когти на крыльях и длинный костяной хвост. Казалось бы, прекрасно. Но археоптерикс появляется в палеонтологической летописи внезапно. У него нет прямых предков, показывающих постепенное развитие перьев из чешуи. Нет цепочки: вот динозавр без перьев, вот динозавр с лёгким пухом, вот динозавр с перьями на передних конечностях, вот археоптерикс. Вместо этого мы имеем динозавров без перьев — и вдруг археоптерикса с полноценными маховыми перьями.

В 1972 году палеонтологи Нильс Элдридж и Стивен Джей Гулд предложили теорию "прерывистого равновесия". Они предположили, что эволюция идёт не постепенно, а рывками. Виды остаются стабильными в течение миллионов лет, а потом, за короткое время, быстро меняются и дают начало новым видам. Это объясняет отсутствие переходных форм: они существовали, но очень недолго и в маленьких, изолированных популяциях, поэтому шансы найти их окаменелости ничтожно малы.

Теория прерывистого равновесия элегантна. Но она скорее описывает проблему, чем решает её. Что вызывает эти "рывки"? Почему эволюция то замирает на миллионы лет, то вдруг срывается с места? Если переходные формы существовали так недолго, что мы практически не находим их, то как мы можем проверить эту гипотезу? Она рискует стать нефальсифицируемой — а это, согласно философу Карлу Попперу, плохой признак для научной теории.

Честный ответ на сегодня таков: палеонтологическая летопись не показывает нам непрерывной, постепенной эволюции от простого к сложному. Она показывает картину, больше похожую на пунктир с большими пропусками. Или на лестницу, где ступеньки находятся далеко друг от друга. Как будто кто-то время от времени добавлял новые формы, а потом давал им существовать в почти неизменном виде.

Удар пятый: сознание, или призрак в машине

А теперь мы переходим к самой сложной, самой таинственной, самой неудобной из всех проблем. К вопросу о сознании. К тому, что философы называют "трудной проблемой сознания", а нейробиологи часто стараются обходить стороной, чтобы не повредить рассудок.

Давайте сделаем простой эксперимент. Прямо сейчас, читая эти строки, вы что-то чувствуете. Вы видите буквы. Возможно, слышите какой-то фоновый шум — гул компьютера, звук улицы за окном, тиканье часов. Возможно, чувствуете температуру воздуха на коже, давление стула на спину. Это всё — ощущения. Но в вашей голове есть нечто большее. Есть тот, кто всё это воспринимает. Есть субъективный опыт. Есть квалиа — философский термин для обозначения "каково это — быть вами". Есть внутренний театр, на сцене которого разыгрывается спектакль вашей жизни, и в зрительном зале сидит один-единственный зритель — ваше "Я".

Откуда это взялось?

С точки зрения дарвиновской эволюции ответ должен быть таким: сознание возникло потому, что оно давало преимущество в выживании. Организмы, обладающие зачатками сознания, могли более гибко реагировать на изменения среды, планировать свои действия, учиться на опыте. Постепенно, шаг за шагом, сознание усложнялось и достигло человеческого уровня.

Но это объяснение на самом деле ничего не объясняет. Почему?

Представьте себе робота. Очень сложного робота, оснащённого камерами, микрофонами, сенсорами прикосновения, температуры, давления. У него есть мощный компьютер, обрабатывающий сигналы и принимающий решения. Робот может ходить, избегать препятствий, искать источник энергии, взаимодействовать с объектами. Он может даже обучаться. Но мы не считаем, что робот что-то чувствует. Мы не думаем, что у него есть внутренний мир, субъективные переживания, радость и боль. Он просто обрабатывает информацию. Он — философский зомби, как говорят философы.

Почему эволюция не могла создать точно таких же бессознательных, но эффективных биороботов из плоти и крови? Почему в какой-то момент в живой материи зажёгся внутренний свет? Почему мы не просто реагируем на стимулы, а переживаем их?

Дарвинисты могут сказать: сознание — это просто побочный продукт сложности мозга. Когда нейронная сеть достигает определённого уровня сложности, в ней самопроизвольно возникает сознание. Но это утверждение ничем не лучше религиозного "так захотел Бог". С чего бы сложности автоматически порождать субъективный опыт?

Философ Дэвид Чалмерс, один из ведущих мировых специалистов по философии сознания, называет это "трудной проблемой сознания". Есть лёгкие проблемы: объяснить, как мозг обрабатывает визуальную информацию, как работает внимание, как формируется память, как принимаются решения. Это всё в принципе решаемо методами нейробиологии. Но трудная проблема — это вопрос "почему всё это сопровождается внутренним опытом?" Почему не просто обработка данных, а именно переживание?

Некоторые учёные и философы предлагают радикальные гипотезы. Например, панпсихизм — представление о том, что сознание является фундаментальным свойством материи, таким же как масса или заряд. Каждая частица обладает какой-то зачаточной формой сознания. Мозг не создаёт сознание, а скорее фокусирует его, как линза фокусирует свет. Это объяснило бы, почему сознание вообще существует: оно было всегда, это просто свойство Вселенной.

Другие говорят о квантовой природе сознания. Роджер Пенроуз, знаменитый физик, и Стюарт Хамерофф, анестезиолог, предложили гипотезу "оркестрованной объективной редукции". Согласно ей, сознание возникает в микротрубочках нейронов благодаря квантовым процессам. Мозг — это квантовый компьютер. Это смелая, красивая, но пока недоказанная гипотеза.

Третьи, включая Илона Маска, говорят о симуляции: если мы живём в компьютерной симуляции, то сознание — это просто свойство аватара, чувствовать себя реальным. И тогда вопрос о происхождении сознания вообще не стоит в биологической плоскости.

Мы подробно разберём эти гипотезы в следующих главах. Но сейчас важно одно: сознание является фундаментальной проблемой для чисто материалистического, дарвиновского взгляда на человека. Эволюция может объяснить, как из плавников получились лапы, а из лап — крылья. Но как из мёртвой материи получилось живое "Я"? Как физические процессы породили метафизический опыт? Это не просто неудобный вопрос. Это, возможно, самый важный вопрос из всех возможных.

Между ударами: пауза и переосмысление

Мы нанесли пять ударов. Кембрийский взрыв. Вероятностная математика. Несократимая сложность. Пропавшие звенья. Сознание.

Что же нам со всем этим делать?

Один вариант — отмахнуться и сказать: "Учёные когда-нибудь разберутся, наука знает лучше, я не специалист". Это удобная позиция, и в ней нет ничего постыдного. Мы не можем все быть экспертами во всём.

Другой вариант — удариться в религиозный фундаментализм и сказать: "Раз Дарвин не всё объяснил, значит, всё было по Библии, буквально, точка". Эта позиция тоже имеет право на существование, но она интеллектуально неинтересна. Она закрывает вопросы, вместо того чтобы открывать их.

Есть третий вариант. Он сложнее, но именно его мы выбираем в этой книге. Мы говорим: теория Дарвина объясняет многое. Вероятно, даже большую часть. Но некоторые загадки она объяснить не может — или пока не может. И это не повод её отвергать. Это повод искать более полную картину. Картину, которая включала бы и механизмы эволюции, и что-то ещё.

Что это может быть? Какие ещё объяснения происхождения человека существуют?

Именно этому посвящены следующие главы. Мы пойдём туда, куда академическая наука часто боится ступать. Мы посмотрим на древние тексты — не как на сборники сказок, а как на возможные свидетельства. Мы посмотрим на шумерские таблички, где чёрным по глине написано о сотворении человека. Мы посмотрим на мифы разных народов, которые с удивительным единодушием говорят о "богах", создавших людей. Мы рассмотрим теорию палеоконтакта — идею о том, что в нашем прошлом могли участвовать внеземные цивилизации.

Я не утверждаю, что эти гипотезы верны. Я утверждаю только то, что они заслуживают рассмотрения. Если мы честно смотрим на неудобные вопросы к теории Дарвина, мы должны с такой же честностью посмотреть и на альтернативы. Не для того, чтобы выбрать одну и сделать её новой догмой. А для того, чтобы расширить пространство возможного.

В следующей главе мы сделаем именно это. Мы отправимся в мир, где глиняные таблички рассказывают о генной инженерии. Где боги дышат в лицо человека, чтобы он обрёл душу. Где слово "сотворение" звучит не как религиозная метафора, а как техническое описание лабораторной работы.

Это будет путешествие в сердце одной из самых удивительных загадок древнего мира. И если до сих пор вы думали, что шумеры — это просто скучный параграф в учебнике истории, приготовьтесь удивляться.

Глава 3. Симфония без дирижера или гениальный взлом?

В предыдущей главе мы задали теории Дарвина пять неудобных вопросов. Кембрийский взрыв, вероятность случайного белка, несократимая сложность, пропавшие звенья и загадка сознания. Мы не нашли там окончательных ответов. Мы нашли зияющие пробелы и честное научное недоумение.

Теперь пришло время сделать шаг назад и посмотреть на картину в целом. Представьте себе, что вы оказались в концертном зале. На сцене — оркестр из сотни музыкантов. Звучит сложнейшая симфония. Скрипки, виолончели, духовые, ударные — всё сливается в гармонию невероятной красоты и сложности. Вы слушаете и наслаждаетесь. Но в какой-то момент вы вдруг замечаете странность: дирижёрский пульт пуст. Нет человека с палочкой. Нет того, кто координирует оркестр. Музыканты играют сами по себе, без видимого управления. Как такое возможно? Кто задаёт темп? Кто указывает, когда вступать скрипкам, а когда замолкать? Кто следит за тем, чтобы симфония не превратилась в какофонию?

Примерно такой вопрос встаёт перед нами, когда мы смотрим на устройство живой природы. Всё работает. Всё гармонично. Всё взаимосвязано. Но где дирижёр? Теория Дарвина утверждает, что дирижёр не нужен. Что оркестр играет сам, подчиняясь простым правилам: случайные замены нот плюс отсев неудачных вариантов. И за миллионы лет из случайного шума рождается симфония. Красиво. Но верят ли в это сами музыканты?

Сегодня мы поговорим о том, что не укладывается в модель «оркестра без дирижёра». Мы не будем утверждать, что дирижёр точно есть. Мы будем размышлять: а что, если есть? И кто он? Или что? И почему наука так упорно избегает этого вопроса?

Феномен информационной сложности

Начнём с самого трудного и самого неоспоримого. С информации.

Все мы знаем, что такое ДНК. Двойная спираль, генетический код, «программа жизни». Эти слова мы слышали со школы. Но давайте на секунду остановимся и действительно подумаем, что это такое.

ДНК — это молекула. Химическое вещество. Длинная цепочка, состоящая из четырёх типов нуклеотидов: аденин, тимин, гуанин, цитозин. Их обозначают буквами А, Т, Г, Ц. Последовательность этих букв и есть генетический код. В каждой клетке вашего тела — около трёх миллиардов таких букв. Три миллиарда. Если бы вы захотели прочитать свой геном вслух, произнося по одной букве в секунду, вам понадобилось бы около ста лет непрерывного чтения.

И вот в чём фокус. Последовательность нуклеотидов в ДНК — это не случайный набор букв. Это осмысленная инструкция. В ней записано, как строить белки, когда их производить, в каком количестве, как сворачивать, куда направлять. Это руководство по сборке и эксплуатации живого организма. Это буквально книга, записанная химическим языком.

Откуда берётся информация? В нашем человеческом опыте информация всегда имеет источник. Если вы находите на пляже надпись на песке «Привет, как дела?», вы не думаете, что её нарисовали волны. Вы знаете: здесь был кто-то разумный. Если вы видите сложный код, вы предполагаете программиста. Если вы читаете книгу, вы знаете, что у неё был автор.

Но когда дело касается генетического кода, наука говорит нам: автора не было. Информация возникла сама собой, в результате случайных химических реакций и естественного отбора. Это утверждение настолько привычно, что мы перестали замечать его невероятность. А зря.

Давайте разберём этот вопрос подробнее. Что такое информация? Согласно классическому определению математика Клода Шеннона, информация — это мера неопределённости, которую снимает полученное сообщение. Более интуитивно: информация — это последовательность символов, которая что-то означает, которая имеет смысл и функцию.

В ДНК мы видим именно такую последовательность. Это не просто упорядоченность, как в кристалле соли, где структура повторяется. Это сложная, непериодическая последовательность, где порядок букв определяет функцию. Измените несколько букв — и белок не свернётся правильно, организм заболеет или погибнет. Информация в ДНК специфична.

Теперь вопрос: может ли случайный процесс создать новую, функциональную информацию? Дарвинизм говорит: да, может. Мутации — случайные изменения ДНК — создают вариации, а естественный отбор отбирает удачные. Так информация накапливается.

Но давайте проверим это утверждение на практике. Учёные провели множество экспериментов с бактериями и вирусами. Они наблюдали за миллионами поколений. И что они увидели? Микроэволюция работает. Бактерии адаптируются к среде. Они приобретают устойчивость к антибиотикам. Но как они это делают? В подавляющем большинстве случаев — путём поломки или отключения существующих генов. Бактерия теряет функцию, и это случайно оказывается полезным в конкретной среде. Например, бактерия теряет белок-насос, который закачивал антибиотик внутрь клетки. В результате антибиотик не проникает, и бактерия выживает. Это не создание новой информации. Это её потеря. Это не шаг вперёд по лестнице сложности. Это шаг назад.

А что насчёт возникновения принципиально новой информации? Новых генов, новых функций, новых структур? Эксперимент Ленски, который мы упоминали в первой главе, длится уже более тридцати лет и охватывает более семидесяти пяти тысяч поколений бактерий. За это время произошла одна значимая инновация: одна из двенадцати линий бактерий научилась питаться цитратом в присутствии кислорода. Звучит впечатляюще. Но когда учёные разобрались в механизме, оказалось, что дело в дупликации и перестановке уже существующих генов, а не в создании нового гена с нуля. Информация не возникла из ниоткуда — она перекомбинировалась из уже существующей.

Это подводит нас к важнейшему различию. Есть микроэволюция — изменения внутри вида, адаптация, вариации на основе уже существующей генетической информации. С ней никто не спорит, она доказана и наблюдается ежедневно. И есть макроэволюция — возникновение принципиально новых форм, новых органов, новых планов строения тела, новых типов животных. Вот здесь и возникают главные вопросы.

Чтобы из одноклеточного организма получился человек, генетическая информация должна была колоссально возрасти. У бактерии — несколько миллионов нуклеотидов в геноме. У человека — три миллиарда. Откуда взялись эти миллиарды новых букв, складывающихся в осмысленные инструкции?

Случайные мутации плюс время — стандартный ответ. Но давайте посчитаем. Мутации — это опечатки при копировании ДНК. Большинство опечаток вредны или нейтральны. Изредка случаются полезные. Но может ли накопление опечаток написать новую главу в книге жизни?

Представьте себе переписчика, который переписывает книгу. Иногда он делает ошибки. Большинство ошибок — это пропущенные буквы или неверные символы, которые портят текст. Очень редко ошибка случайно делает фразу более удачной. Но может ли процесс копирования с ошибками превратить брошюру «Как развести костёр» в роман «Война и мир»? Очевидно, нет. Для этого нужен автор. Нужен интеллект, который придумает сюжет, героев, диалоги, композицию.

Защитники дарвинизма возразят: это некорректная аналогия. Естественный отбор — это не просто копирование с ошибками. Это направляющая сила. Полезные ошибки сохраняются и накапливаются. Вредные отбрасываются. За миллионы лет из маленьких изменений складываются большие.