Мы вместе, сестричка

Но Виталий — Виталий, видите ли, испытывал чувство вины! Чувство вины — роскошь, которую Арсений себе не позволял. Как дорогое вино: можно попробовать раз в жизни, но жить на нём нельзя — разоришься. А Виталий жил. Годами. Десятилетиями. Нёс эту вину, как монах — обет, и от этого становился всё тише, всё мягче, всё... уязвимее. Идеальная мишень. Для сестры. Для мира. Для всех, кому нужен человек, на которого можно опереться, — потому что он никогда не скинет.

***

С Арсением фокус со спонсированием прошёл буквально только на первых месяцах получения им зарплаты.

Но потом он посчитал. Буквально — сел, открыл табличку, вбил суммы, вычислил процент от дохода, прикинул перспективу. И решил: плевать он хотел на её откровенности. Да и кто ей вообще поверит? Слово против слова. Два брата — один успешный, другой учёный — против одной девицы с историей шантажа и вымогательства. Да и какое это имеет теперь значение, когда все взрослые люди?

Арсений всегда шёл кратчайшим путём. Он и сам умел шантажировать. Давить. Манипулировать. Находить точку, где человек ломается, и нажимать на неё — методично, без садизма, без удовольствия, просто потому что так эффективнее. Поэтому уж с собой такое он не сильно позволял. Никому. Ни сестре, ни партнёрам, ни жене.

Разве что вот в отрочестве — немного.

"Немного" — слово, за которым прятался целый континент. Но Арсений умел сворачивать континенты до размера почтовой марки и убирать в дальний ящик. Он проделывал это всю жизнь — и ящик был полон, и крышка еле держалась, но держалась. Пока.

***

Так вот — Инга.

Своей небольшой рыжиной при достаточно светлом общем тоне волос, бровей — она очень напоминала сестру. До мурашек. До того холодка в загривке, который Арсений объяснял чем угодно — сквозняком, кондиционером, недосыпом, — но который был тем, чем был. Узнавание. Тело помнило то, что голова приказала забыть.

И даже этот цвет глаз. То ли зелёный, то ли... Скорее зелёный. С золотистыми крапинками у зрачка — он заметил это на одном из обедов, когда солнце ударило через витраж ресторана и высветило её лицо, как прожектор, — и Арсений на секунду забыл, зачем он здесь. На секунду — не дольше. Потому что секунда — это максимум, который он мог себе позволить.