Мы вместе, сестричка

Но Виталий — Виталий, видите ли, испытывал чувство вины! Чувство вины — роскошь, которую Арсений себе не позволял. Как дорогое вино: можно попробовать раз в жизни, но жить на нём нельзя — разоришься. А Виталий жил. Годами. Десятилетиями. Нёс эту вину, как монах — обет, и от этого становился всё тише, всё мягче, всё... уязвимее. Идеальная мишень. Для сестры. Для мира. Для всех, кому нужен человек, на которого можно опереться, — потому что он никогда не скинет.

***

С Арсением фокус со спонсированием прошёл буквально только на первых месяцах получения им зарплаты.

Но потом он посчитал. Буквально — сел, открыл табличку, вбил суммы, вычислил процент от дохода, прикинул перспективу. И решил: плевать он хотел на её откровенности. Да и кто ей вообще поверит? Слово против слова. Два брата — один успешный, другой учёный — против одной девицы с историей шантажа и вымогательства. Да и какое это имеет теперь значение, когда все взрослые люди?

Арсений всегда шёл кратчайшим путём. Он и сам умел шантажировать. Давить. Манипулировать. Находить точку, где человек ломается, и нажимать на неё — методично, без садизма, без удовольствия, просто потому что так эффективнее. Поэтому уж с собой такое он не сильно позволял. Никому. Ни сестре, ни партнёрам, ни жене.

Разве что вот в отрочестве — немного.

"Немного" — слово, за которым прятался целый континент. Но Арсений умел сворачивать континенты до размера почтовой марки и убирать в дальний ящик. Он проделывал это всю жизнь — и ящик был полон, и крышка еле держалась, но держалась. Пока.

***

Так вот — Инга.

Своей небольшой рыжиной при достаточно светлом общем тоне волос, бровей — она очень напоминала сестру. До мурашек. До того холодка в загривке, который Арсений объяснял чем угодно — сквозняком, кондиционером, недосыпом, — но который был тем, чем был. Узнавание. Тело помнило то, что голова приказала забыть.

И даже этот цвет глаз. То ли зелёный, то ли... Скорее зелёный. С золотистыми крапинками у зрачка — он заметил это на одном из обедов, когда солнце ударило через витраж ресторана и высветило её лицо, как прожектор, — и Арсений на секунду забыл, зачем он здесь. На секунду — не дольше. Потому что секунда — это максимум, который он мог себе позволить.

Глава 5.

Арсений подходил к Инге с настороженностью. Осторожно. Проверяя — а такая же ли она стерва? Это было его главным страхом — хотя он бы никогда не назвал это страхом. Скорее — due diligence. Проверка перед сделкой. Аудит. Потому что одна стерва в его жизни — сестра — обошлась ему дорого. Не в деньгах — деньги были мелочью. В ощущении контроля. А контроль для Арсения был кислородом.

Но вроде... вроде — не такая же.

Инга смеялась немного хрипловато. Говорила не слишком много. Слушала – иногда казалось - внимательно. Не лезла в душу — хотя, возможно, именно потому, что туда лезть не хотелось бы никому. Она была из тех женщин, которые существуют в режиме ожидания — красиво, ухоженно, спокойно, — ожидая момента, когда жизнь предложит им что-то стоящее. Или кого-то стоящего.

Или просто умело маскировалась.

Она была давным-давно не девочка. Из серии — засидевшаяся в девках. Даже старше Ани. Но это Арсения не смущало. Вообще — он считал свою жену достаточно молодой для себя. Можно было бы и помоложе, да. Мысль мелькала — иногда, между делом, как мелькает баннер рекламы на экране: «Обновить? Обновить.» Но Арсений быстро её гасил. Потому что от жены ему было нужно гораздо больше, чем просто постель и дети. Гораздо больше.

Аня была идеальной. Не в том смысле, в каком это слово понимают нормальные люди — не «прекрасная», не «любимая», не «та самая». А в том, в каком его понимал Арсений: максимально функциональная. Она вела дом. Координировала проекты. Принимала гостей. Выглядела на уровне. Не скандалила. Не сбегала — ну, попыталась один раз, но это было давно, и он это исправил. Быстро и эффективно. Как исправляют баг в программе. Как меняют прокладку в кране. Техническая неисправность, устранённая в рабочем порядке.

А дети... Вначале он и сам не спешил. Шум, гвалт, пелёнки, бессонные ночи — всё это плохо сочеталось с его образом жизни, его графиком, его потребностью в абсолютной тишине после десяти вечера. А Аня не беременела. И он, как и она, — откладывал эту мысль в дальний ящик. Тот самый ящик, в котором уже лежало столько всего, что он трещал по швам.

Аня не хотела ЭКО. Он, мягко говоря, тоже. Несмотря на то, что под ним — фармацевтическая империя, он с какой-то даже брезгливостью относился к искусственному вмешательству в эту область. Странная, почти суеверная, совершенно нехарактерная для него брезгливость — как у человека, который всю жизнь ест из ресторанов, но требует, чтобы хлеб пекли вручную. Дети должны рождаться натуральным, так сказать, проверенным методом. Точка.

***

И вот когда Аня сказала, что Ева к ним приедет... Ну, вернее так — он сам это сказал! Он сам взял у неё трубку и красиво, витиевато, как умел, пообещал тёще, что позаботится о младшей дочери с ребёнком. Великодушный зять. Спаситель. Герой семейной саги.

Но причина была не в великодушии.

Арсений видел сестру жены, по сути, только на фото. Но эти фото — очень даже его заводили. Он не назвал бы это так, конечно. Он сказал бы «заинтересовали». Или «привлекли внимание». Или «вызвали деловой интерес» — потому что для Арсения даже влечение было сделкой, а сделка требовала корректных формулировок.

Азарт. Он обычно не интересовался такими худенькими блондиночками — его тип был другой: крупнее, ярче, увереннее. Аня. Аня — с её ростом, с медными волосами, с грудью, которую он оценивал с откровенностью автомеханика, осматривающего двигатель. Но здесь — что-то зацепило. Может, именно контраст. Может, хрупкость. Может — то, что она была сестрой Ани, а значит, в чём-то они всё-таки похожи. Та же кровь. Та же генетика. Тот же исходный материал — но в другой сборке.

А когда до его сознания окончательно дошло, что в его доме будет также проживать маленький ребёнок... а значит! Значит у Евы с этим всё хорошо. Организм работает. Функция деторождения — проверена, подтверждена, протестирована. Готова к использованию.

Вот тогда и созрел план.

Быстро. Чётко. Как бизнес-план для нового проекта: цель, ресурсы, сроки, риски, ожидаемая доходность. Сделать Еву беременной. Выдать ребёнка за их с Аней. Документы оформить. Договор подписать. Всё по закону. Всё по правилам. Его правилам.

Он полагал, что Ева поначалу будет растеряна. Возможно, будет сопротивляться. Но он решил, что это мелочи. Незначительные. Не стоящие внимания. Он всё устроит. Всё объяснит. А если объяснения не подействуют — есть Глеб. Маленький, круглоглазый, доверчивый Глеб в кроватке-корабле.

Давление на ребёнка — самый эффективный рычаг. Арсений знал это не из книг — из практики. Выставить молодую женщину, сбежавшую от мужа — возможно, пьющего, возможно, неуравновешенного — истеричкой, которая не в состоянии воспитывать ребёнка? Для него — ерунда. У него адвокаты. Связи. Деньги. А у неё — ничего. Ни жилья, ни работы, ни счёта в банке. Только чемодан, ребёнок и старшая сестра, которая сама живёт на его территории, по его правилам, на его условиях.

Тем более — вот он, великолепный дядюшка. Который даже площадку детскую заказал. Не говоря уже о шикарной кроватке-корабле, о комнате с наклейками морских обитателей, о термостате на двадцать два градуса. Он может позаботиться. Он великодушно готов. Он — благодетель.

Поэтому Ева, младшая сестрёнка Ани, уж точно перечить не будет. И — судя по всему — отлично выносит их ребёнка.

"Их с Аней" — Арсений так решил сразу. С первого дня. Этот ребёнок будет считаться их. И так будет записан. Потому что это — по факту та же самая генетика. Те же хромосомы. Тот же набор. Просто — другой способ доставки.

И насколько он успел понаблюдать за Евой — даже пару дней вживую, — всё было отлично. Здоровая. Подвижная. Ест аккуратно. Не курит. Не пьёт. Ребёнок здоровый, активный, развитый. Арсений оценивал людей почти как биоматериал. Вот этот — поздоровее. Этот — чахлый. Этот — вообще никуда не годится. Ева — годилась. По всем параметрам.

***

И вот сейчас — с красными глазами, с салфеткой в кармане, с першением в горле, которое не прекращалось, сколько ни глотай горячий чай, — он сам себе казался... плохим. Нет, не плохим — не биоматериалом точно, — но заразным субъектом. Бракованным. Временно непригодным. Как деталь, снятую с конвейера на доработку.

Настроение было в меру подпорчено.

А обед с Ингой — отложен на неопределённое время.

Арсений достал телефон, набрал сообщение: «Инга, к сожалению, вынужден перенести наш обед. Приболел. Как поправлюсь — обязательно назначим новую дату.» Перечитал. Добавил улыбающийся смайлик — один, не больше, ровно столько, чтобы казаться человечным, но не легкомысленным.

Глава 6.

Ева обняла сестру за плечи:

- Ну вот видишь, как все хорошо складывается, - она имел в виду, что у сестры теперь есть отсрочка. Хоть какая-то. Чтобы собраться для еще многих ночей с мужем.

Телефон Ани завибрировал – и это был Виталий. Аня схватила трубку моментально. Слишком быстро, поспешно.

Ева попыталась ее чуть затормозить:

- Анют, спокойно.

Сестра попыталась выровнять дыхание, чтобы не звучать … слишком взволнованно.

- Анют, как ты? – голос Виталия был взволнованным. Он всю ночь думал … О том, что Аня, его Аня, была со своим мужем, с его братом…

- Все хорошо, Арсений заболел, - выпалила она с какой-то повышенной восторженностью.

- Да … Правда? – у мужчины появилась та самая надежда – отпустило, брат заболел, значит … Значит ничего не было?

- Да, пришел сегодня с красными глазами, чихает, предложил мне спать в гостевой спальне, - радостно докладывала ему Аня.

- Как … хорошо, - не удержался от честной оценки Виталий.

Они помолчали — оба. Аня слышала, как он дышит в трубку. Не тяжело, не нервно — просто дышит. И от этого звука — чужого дыхания, тёплого, живого, не-Арсениевского — у неё перехватило горло.

— Виталий, я… — она хотела сказать что-то важное. Что-то настоящее. Но Ева стояла рядом, и камеры — проклятые камеры, которые не записывали звук, но видели всё, — заставляли держать лицо. — Мне нужно обсудить с тобой промежуточные результаты по проекту. Ты сможешь завтра?

Виталий понял. Конечно, понял — он был из тех людей, которые считывают интонацию раньше слов. Генетик. Привыкший находить информацию между строк ДНК.

— Конечно. Созвонимся утром. Я пришлю тебе обновлённые данные по клеточным линиям, — он подыграл. Голос стал чуть суше, деловитее. Но в самом конце, перед тем как повесить трубку, добавил: — Береги себя, Анют.

Анют. Не «Анна». Не «Аня». Анют — так, как называют только свои. Только те, кому можно.

Аня положила телефон экраном вниз на кухонный стол. Руки чуть подрагивали.

— Ну? — Ева смотрела на неё с выражением человека, который одновременно переживает, радуется и оценивает обстановку. — Что сказал?

— Завтра обсудим проект, — ровно ответила Аня.

— Проект, — повторила Ева с еле уловимой иронией. Потом мягче: — Ладно. Проект так проект.

***

Ночь Аня провела в гостевой спальне.

Одна. Впервые за долгое время — совершенно, абсолютно одна. Дверь — закрыта. Замок — повёрнут. Тишина — не та настороженная тишина супружеской спальни, когда лежишь и прислушиваешься к дыханию рядом, ожидая, что его рука привычно потянется к тебе, — а настоящая. Мягкая. Безопасная. Как одеяло, в которое можно завернуться целиком.

Она лежала на спине, раскинув руки, — и потолок казался бесконечным. Просторным. Свободным. Как небо.

Телефон светился на тумбочке. Аня взяла его, открыла контакт «Виталий» — просто посмотреть. Просто увидеть его имя. Буквы на экране. Маленькая фотография — он в лаборатории, в очках, чуть щурится от вспышки. Она увеличила снимок. Провела пальцем по экрану — по его лицу, по линии скулы, по уголку губ.

Господи. Что она делает.

Что она делает — замужняя женщина, лежащая в гостевой спальне дома своего мужа, водящая пальцем по фотографии его брата, как подросток, который прячет под подушкой открытку с портретом кумира.

Она улыбнулась. Убрала телефон. Закрыла глаза.

Уснула — легко, быстро, без обычного получасового лежания в темноте с открытыми глазами и подсчётом ночей до Европы. Просто — выключилась. Как ребёнок. Как человек, у которого всё хорошо.

Утром Арсений не уехал.

Послышался кашель — тяжёлый, надрывный, с хрипом на выдохе. И голос Арсения — сиплый до неузнаваемости, превративший его обычный баритон в какое-то жалкое скрипение:

— Ну бля...

Это было первое слово, которое Арсений произнёс в этот день. И оно исчерпывающе описывало положение дел.

***

К девяти часам стало окончательно ясно: в офис он не едет.

Температура — тридцать восемь и два. Нос заложен наглухо. Голос — как из-под воды. Тело, которое всегда слушалось его приказов, объявило бунт — тихий, подлый, непреодолимый. Арсений лежал в спальне, на той самой кровати, на которой он обычно спал с Аней, и смотрел в потолок с выражением человека, которого предал ближайший партнёр.

Собственный организм — предал.

Он позвонил своему помощнику.

— Леонид. Я сегодня работаю из дома. Нет, не из московской квартиры. Из дома. Перенеси встречу с корейцами на пятницу. Совещание по регионам — в одиннадцать, по видеосвязи. Нет, я не болею. У меня лёгкое… — пауза, — …недомогание.

Лёгкое недомогание. Арсений произнёс это с тем же выражением, с каким другой человек сказал бы «небольшой апокалипсис». Признать болезнь — значит признать слабость. А слабость — это то, чем пользуются. Он знал это лучше всех, потому что сам пользовался чужой слабостью с виртуозностью скальпельщика.

Потом он встал. Медленно, тяжело — как поднимают со дна затонувший корабль. Принял душ — горячий, почти обжигающий, от которого зеркало запотело и ванная наполнилась паром, как турецкий хамам. Надел легкий джемпер и домашние брюки — не пижаму, упаси бог, не пижаму. Пижама — это капитуляция. А Арсений не капитулировал. Даже перед вирусом.

И спустился в гостиную.

***

Он устроился основательно.

Это было видно по тому, как он занял пространство — не просто лёг на диван, а выстроил целую инфраструктуру. Подушки — три штуки, расставленные с архитектурной точностью. Ноутбук — на специальном столике, который Аня никогда раньше не видела и который, видимо, был извлечён из каких-то запасов дома. Два телефона — рабочий и личный — по обе стороны, как охрана у входа. Стакан с водой. Чай в термокружке. Блистер с парацетамолом. Назальный спрей. Пачка салфеток — не одна, а три, выстроенные в ряд, как солдаты на плацу. И зарядные шнуры — от обоих телефонов и ноутбука, — проложенные к розетке с такой педантичностью, что казалось, он провёл рекогносцировку местности перед тем, как занять позицию.

Арсений не просто расположился в гостиной. Арсений оккупировал гостиную. Превратил её в свой временный штаб — с командным пунктом, системой связи и линией снабжения.

Глава 7.

К десяти он уже был на первом видеозвонке. Четыре лица в прямоугольных окошках смотрели на него с той преданной тревогой, с которой подчинённые смотрят на заболевшего босса: и сочувствие нужно изобразить, и не перестараться, и при этом продолжать работать так, как будто ничего не случилось.

— Леонид, данные по кварталу должны быть у меня к обеду. Нет, не завтра. Сегодня. Нет, я не забыл. Я дома, а не в коме, — он говорил с той раздражённой энергией, которая у здорового Арсения была нормой, а у больного — компенсацией. Как двигатель, который ревёт громче обычного, потому что один из цилиндров не работает.

Между звонками — письма. Длинные, с правками контрактов и пометками «СРОЧНО» в теме. Потом — часовая конференция, на которой он сидел в наушниках, обложенный салфетками, и методично разносил маркетинговый отдел. Его голос был хриплым, но тон — прежним. Стальным. Безапелляционным. Болезнь могла ослабить тело, но не характер.

Аня прошла мимо гостиной — на цыпочках, хотя в этом не было необходимости. Арсений не обратил на неё внимания. Он был поглощён — экраном, цифрами, голосами из динамика. Его мир сжался до размеров дивана — и ему этого было достаточно. Потому что из этого мира он по-прежнему управлял всем.

И это — как ни странно — было прекрасно.

Потому что Арсений, намертво пришвартованный к дивану в гостиной на первом этаже, не мог контролировать второй этаж. Физически — не мог. Подняться по лестнице с температурой тридцать восемь и два, с заложенным носом и головокружением? Теоретически — да. Практически — зачем? Работа была здесь. Всё необходимое было здесь. Мир крутился вокруг дивана. А что делала жена наверху, в своём кабинете, за закрытой дверью — ну, работала над проектом. Как и положено.

Аня поднялась к себе в половине десятого.

Закрыла дверь кабинета. Повернула защёлку — тихо, почти неслышно, хотя Арсений был этажом ниже и точно не мог услышать. Привычка. В этом доме каждый звук казался подслушанным.

Она села за стол. Открыла ноутбук. Открыла рабочую папку — для камер. Документы, графики, таблицы. Сосредоточенное лицо.

Набрала Виталия.

Он ответил на втором гудке. Как будто ждал. Как будто держал телефон в руке с самого утра и смотрел на экран, ожидая её имени.

— Доброе утро, — его голос был мягким, чуть хрипловатым — не от болезни, от сна. Виталий был из тех людей, которые просыпаются медленно, как просыпается река весной: постепенно, с ленцой, набирая силу. — Как ты спала?

— Отдельно, — выдохнула Аня.

— Это лучшее, что я слышал за сегодня, — Виталий тоже улыбался, она слышала это по голосу. — Ну что, обсудим промежуточные результаты?

— Обсудим. Только — Виталий. Он не уехал. Он внизу.

Пауза. Короткая — но ёмкая.

— Совсем не уехал?

— Совсем. Температура тридцать восемь. Устроился в гостиной, работает оттуда. Ноутбук, телефоны, видеосвязь. Он теперь как диспетчерская. На диване.

— И будет там… весь день?

— Судя по масштабу оккупации — весь день. Он подушки расставил, как бастионы. Зарядки проложил. Салфетки в три ряда. Это — надолго.

Виталий фыркнул — коротко, невольно. Потом спохватился:

— Прости. Не должен смеяться над болезнью брата.

— Можешь. Я разрешаю, — Аня улыбнулась. — Тем более что он в этом состоянии совещания проводит. Маркетинговый отдел уже разнёс. Ему не до меня. И не до второго этажа.

— То есть ты сейчас…

— Я сейчас в кабинете. С закрытой дверью. С рабочими документами на экране. Совершенно одна. И совершенно… — она подбирала слово, — …свободна. Настолько, насколько это вообще возможно в этом доме.

***

Они поговорили о проекте — первые десять минут. Честно, добросовестно, по делу. Пилотный проект генетического скрининга, который Арсений «позволил» ей координировать. Виталий действительно присылал данные — настоящие, с графиками, с таблицами. Потому что проект был настоящим. И это было их прикрытием — самым надёжным из возможных. Арсений видел результаты. Арсений одобрял. Арсений считал, что контролирует процесс.

А потом разговор, как всегда, начал сползать.

Это происходило незаметно — как вода, которая находит трещину в плотине. Одно слово. Одна пауза. Одна интонация, чуть более тёплая, чем требует обсуждение клеточных линий и протоколов скрининга.

— Виталий, а вот в третьей когорте…

— Да, я видел отклонения. Но знаешь, что я подумал? — пауза. — Я подумал, что хочу показать тебе это лично. На экране не то. Нужно вместе посмотреть.

Вместе. Это слово повисло между ними — тёплое, опасное, запретное. Как конфета, до которой нельзя дотянуться, но которая лежит прямо перед тобой, на расстоянии вытянутой руки.

— Вместе — это где? — осторожно спросила Аня. Сердце стукнуло — раз, два, три — и пропустило четвёртый удар.

— Ну, я мог бы приехать. Формально — по проекту. Обсудить протоколы. Арсений же сам меня подключил. Это будет… логично.

— Виталий, он дома. На диване. В гостиной. Он никуда не уедет. И услышит, как ты войдёшь.

— Так это даже лучше, — Виталий сказал это спокойно, и Аня на секунду растерялась. — Нет, послушай. Я приеду — к брату. Навестить больного. Привезу ему апельсинов или что он там пьёт — отвар из единорогов? Зайду, поздороваюсь. Потом скажу — мне нужно обсудить проект с Аней, последние данные, займёт час. Поднимусь к тебе в кабинет. Всё на виду. Всё прозрачно.

Аня молчала. Сердце билось — часто, гулко, она слышала его в ушах.

— Не сейчас, — прошептала она наконец. — Дай ему хотя бы отболеть. Пусть вернётся в офис. И тогда…

— И тогда?

— И тогда — приезжай. По проекту.

— По проекту, — повторил он. И она услышала улыбку.

***

Они проговорили ещё сорок минут.

О проекте — минут пять. Остальное — о ней. О нём. О том, как он не спал ночью и представлял её — рядом с Арсением, в их спальне, в их кровати, — и эта мысль жгла, как кислота, разъедала изнутри, и он ходил по квартире, варил кофе в три часа ночи и читал статьи, которые не мог потом пересказать, потому что не запомнил ни слова.

— Ты ревнуешь? — спросила Аня. Тихо. Почти без голоса — одними губами.

— К своему брату? — Виталий помолчал. — Да. Ревную. Это отвратительно, абсурдно и совершенно не поддаётся рациональному анализу. Но — да.

Глава 8.

— Ничего не было, — сказала Аня. — С тех пор как ты уехал – ничего между нами не было.

Пауза. Длинная. Аня слышала, как он выдохнул — медленно, долго, словно выпуская воздух, который держал в лёгких двое суток.

— Спасибо, — сказал он. Это было странное «спасибо» — не за услугу, не за подарок, а за что-то более глубокое. За то, что она оставила себе что-то, что принадлежало — ей. Ей самой. Своему телу. Своему выбору.

— Мне нужно идти. Ева одна с Глебом, а Арсений… Мало ли, между совещаниями потребует чай с лимоном в пятый раз.

— Иди. Я буду на связи весь день. Если что-то будет не так — звони. В любое время.

Аня повесила трубку. Долго смотрела на экран — на его имя в списке вызовов. Виталий. Двадцать три минуты. Потом — ещё один звонок, перезвон. Ещё восемнадцать минут. Это нужно было удалить из журнала. Обязательно. Прямо сейчас.

Она удалила. Пальцы действовали на автомате — быстро, точно, без сомнений. Как у сапёра, обезвреживающего мину. Один неверный жест — и всё рухнет.

К обеду снизу стали доноситься звуки, свидетельствующие о том, что Арсений не только не сдался, но и вышел на крейсерскую скорость.

Аня спустилась за кофе — и застала картину, от которой ей захотелось одновременно засмеяться и заплакать. Муж полулежал на диване, опершись на выстроенную пирамиду подушек, — ноутбук на коленях, телефон у уха, второй телефон — в руке, экраном вверх, с открытой перепиской. На столике рядом — остатки завтрака, который она ему принесла два часа назад: каша остыла, апельсиновый сок выпит наполовину. Салфетки — скомканные, использованные — образовали на полу небольшую горку, которую Арсений, видимо, целился бросить в корзину, но промахивался. Это тоже бесило его: промахиваться он не привык. Ни в бизнесе, ни в жизни, ни, по-хорошему, в мусорную корзину.

— …нет, Леонид, это не обсуждается. Скажи Новикову, что если он не подпишет до пятницы, мы идём к Фонду напрямую. Да. Да. Именно так. И тоном повежливее — это я тебе, а не ему, — Арсений положил один телефон и тут же взял другой. Пальцы бегали по экрану. Он писал — быстро, точно, как автомат. Без ошибок, без автозамены. Арсений не пользовался автозаменой. Автозамена предполагала, что машина знает лучше тебя, а с этим он был категорически не согласен.

Он поднял голову, увидел Аню:

— Анют, чаю принеси. С лимоном. И с мёдом. И термометр.

Три поручения. Без «пожалуйста». Без паузы. Конвейер команд. Как всегда.

— Хорошо, Сеня.

Ежедневная валюта. Два слова, которыми она расплачивалась за право дышать в его доме.

***

Ева держала дистанцию.

Это было заметно — физически, пространственно, буквально в метрах. Она не подходила к гостиной ближе, чем на три шага. Когда Арсений просил что-то — а он обращался к ней редко, предпочитая командовать женой, — Ева оставляла требуемое на столике у входа и отходила. Как оставляют подношения у порога храма — не входя внутрь, не нарушая границу.

Глеб был предупреждён: к дяде нельзя. Мальчик не понял почему, но принял — с той покорностью, которая бывает у детей, привыкших к запретам без объяснений. Мама сказала — значит, так надо.

Арсений, надо отдать ему должное, и сам настаивал на дистанции. Не потому что заботился о людях — потому что заботился о ребёнке. О своём ребёнке. О том крошечном, ещё невидимом существе, которое росло внутри Евы и которое для него было — активом. Инвестицией. Будущим.