Одиночество в толпе

Евгений Шульгин

Одиночество в толпе

ПРОЛОГ

Нас ещё нет.

Потом возникает точка. Не жизнь. Не плоть. Просто осознание: «я здесь».

Когда это случается? Когда эмбриональное сердце отбивает сто сорок ударов, а мозг ещё не знает, что он мозг? Или позже, когда воздух обжигает лёгкие, а чужие руки поднимают тебя к слепящей лампе?

Учёные спорят. Философы пишут трактаты. Но суть не в этом.

Суть в том, что с первого вдоха ты уже не один.

Рядом мать. Её пульс — первый метроном. Потом врачи, няньки, родственники с громкими голосами и запахами то ли дешёвых духов, то ли больничного мыла. Сад. Школа. Казарма. Конвейер.

Ты никогда не бываешь один. Физически.

Но нейробиологи знают: мозг не выносит абсолютной тишины. В изоляции он начинает галлюцинировать. Шепчет. Рисует лица. Эволюция не предусмотрела для нас настоящего одиночества. Мы стайные. Мы боимся пустоты.

И всё же.

Стоишь в вагоне метро, где чужие локти впиваются в рёбра, а чужие наушники шипят чужим ритмом, и вдруг проваливаешься внутрь себя. Абсолютно. Как атом в вакууме.

Или лежишь на спине посреди озера, раскинув руки. Вокруг вода. Над головой — холодная россыпь звёзд. Ни души. И в этот момент тебя накрывает странное, почти пугающее тепло: ты не один. Ты часть чего-то огромного. Того самого «всё», о котором шепчут мистики и молчат физики.

Частица меняет поведение, когда на неё смотрят. Одиночество — тоже квантовый эффект? Когда на тебя не смотрит никто, ты становишься всем. Когда смотрят все — исчезаешь.

Шекспир, понимавший в этом больше, чем все академии вместе взятые, сказал четыреста лет назад:

«Быть или не быть, вот в чём вопрос. Достойно ль смириться под ударами судьбы, иль надо оказать сопротивленье...»

Быть одиноким в толпе? Быть единым со всем в тишине? Или найти третий путь — тот, что пролегает между?

Решать тебе. Головой. Душой. Костями. Или всем сразу.

Но помни: чем ближе ты к краю — к абсолютной пустоте или абсолютному слиянию, тем больше дверей открывается. Вопрос лишь в том, хватит ли у тебя смелости переступить порог. И выдержать то, что ждёт за ним.

На этом пока всё. До встречи.

ГЛАВА 1

Темнота. И больше ничего.

Или пустота? Я попытался нащупать разницу. Пустота — когда нет ничего. Темнота — когда ничего не видно, но что-то всё же есть.

Логично. Я удивился собственной мысли.

Стоп. Чем я подумал? И кто, собственно, это «я»?

Cogito, ergo sum. Фраза всплыла сама, как спасательный круг в чёрной воде. Декарт. Значит, я существую. Значит, есть точка отсчёта.

А сознание? Если оттуда идут мысли… Я попытался нащупать ответ, как слепой ищет стену. Стены не было. Только тягучее, бархатное отсутствие границ. И холод. Не температурный. Тот, что возникает, когда нечему отражать тепло.

Учёные говорят: сознание — эмерджентное свойство нейронных сетей. Но у меня нет сетей. Нет мозга. Значит, я что-то другое. Информационный сгусток? Квантовый след? Незнание давило на грудную клетку, которой тоже не существовало.

Итог первый: я есть. Я мыслю. Я в темноте, которая, возможно, не пуста.

Комната. Свет. Чем смотрят на свет? Глазами.

Я обрадовался этой зацепке, но тут же осёкся. Глаза закрыты? Или их нет вовсе? Руки? Ноги? Тело?

Я человек? Или просто помню, из чего он состоит?

Ситуация запутанная. Я люблю запутанные ситуации. Почему? Потому что распутывал их постоянно. Это была моя работа.

Детектив.

Я детектив. Вот оно что.

Сухой остаток: детектив в тёмной пустоте. Жив. Или то, что от него осталось. Одно утешает: нет боли. Боль в пустоте была бы невыносима.

Кома? Если я жив, значит, тело где-то есть. Больница. Капельницы. Гул аппаратов. Логика. Мне нравится логика. Она держит на плаву.

Буду пока Детективом. Уважаемый Детектив, после расследования вопроса о бытии вы, предположительно, угодили в кому. Осталось вспомнить имя. Задача-минимум.

Потеря памяти логична. Упал. Ударили. Сотрясение. Амнезия.

Как же меня зовут…

— Это вопрос?

Я замер. Это была не моя мысль. Звук не прошёл через уши. Он возник сразу внутри, как камертон, ударивший по кости.

— Это вопрос? — повторил голос. Без интонации. Без дыхания.

— Да, — ответил я. Или подумал. Здесь разница стиралась. — Конечно, вопрос.

— У тебя было много имён. Какое хочешь знать?

— Последнее. Пожалуйста.

— Серафим.

Я мысленно прокатил имя на языке. Тяжёлое. Крылатое. Не моё. И всё же…

— Серафим? Почему Серафим?

— Это вопрос?

— Нет. Я просто пытаюсь собрать себя. А ты… Вы… как к вам обращаться? И кто вы?

— Это вопрос?

— Да. И хватит спрашивать про вопросы. Просто ответь.

Пауза. Тьма вокруг слегка уплотнилась, словно прислушиваясь.

— Я Привратник. Называй как удобно. Мне всё равно.

— Понял. Будешь Олег. Скажи, Олег, где я, что со мной и почему вокруг выключили свет?

— Скоро адаптируешься. Тьма растворится.

Пространство дрогнуло. Абсолютная чернота сменилась глубокой, бархатной синевой, усеянной точками. Белыми. Местами с тёплым, ржавым отливом. Резкость нарастала, пока зрение не перестало быть зрением и стало знанием.

Я висел в вакууме. Но вакуум не был пуст. Он гудел. Фотоны, реликтовое излучение, квантовая пена — мой разум, лишённый глаз, переводил сырые данные в картину.

Вдалеке, среди звёздных скоплений, мерцало пятно. Миллиметров пять, если мерить земной линейкой. Метрики здесь не работали, но мозг цеплялся за привычное.

Чуть правее, вплетённый в саму ткань пространства, висел сгусток материи. Переливался. Напоминал морского ежа, вытащенного на сушу и решившего светиться от абсурда.

Я фыркнул. Фантомный звук. Если бы был рот, я бы улыбнулся. Рта не было. Рук тоже. Я даже не понимал, как поворачиваться. Но я говорил. Значит, мысль здесь равна речи.

— Олег, ты где?

— Перед тобой.

— Это ты, ёжик?

— Я принимаю форму, комфортную для твоего восприятия. Я энергия. Как и ты. Только разной частоты. Энергия материализуется по запросу. Не будем углубляться в физику. Представь — и я изменюсь.

Я сосредоточился. Образ всплыл сам, из колодца коллективного бессознательного. Юнг назвал бы это архетипом. Страж. Проводник. Тот, кто стоит на пороге.

Ёжик рассыпался светом и собрался заново. Ангел с древних фресок. Крылья. Спокойное лицо. Белые волосы. Лёгкая броня, отражающая невидимый свет. В правой руке — меч. Пламя бежало по лезвию, не сжигая металл.

Ангел поднял левую руку, осмотрел пальцы, перевёл взгляд на меня.

— Интересный выбор. Почему?

— А почему нет?

Мы висели в тишине. Я разглядывал броню. Он — меч. Потом я попытался найти источник света, бликующий на доспехах.

Повернулся. Не головой. Всем существом.

И замер.

Впереди, достаточно далеко, чтобы не ослепнуть, но достаточно близко, чтобы понять природу бликов, висело Солнце. Жёлтый карлик G2V. Термоядерный реактор, греющий мой дом четыре с половиной миллиарда лет.

Если бы у меня были слёзные железы, я бы заплакал. Я жив. Насколько это слово вообще применимо. Мёртвые не видят звёзд.

Слева, по дуге к Солнцу, я увидел Её.

Землю.

Внутри всё сжалось. Тёплая, щемящая тяжесть в груди, которой не было. Она висела в пустоте. Гигантская. Хрупкая. Единственная. Голубой шар в чёрном бархате. Шесть септиллионов атомов, собранных гравитацией, чтобы родить жизнь, войны, музыку, память. И меня.

— Я в космосе, — прошептал я. — Рядом с Землёй.

— Двести девяносто тысяч пятьсот восемьдесят семь километров, — отозвался Олег.

Дальше Луны.

— Я жив?

— Энергию сложно уничтожить. Да. Ты жив. Твоя частота не аннигилирована.

— Что теперь? И кто я? Душа?

— Джива. Урван. Анима. Пневма. Руах. Прана. Душа. Называй как удобно. Суть одна.

— Понял. Душа. Что делаем, Олег?

— Летим к тому свечению. К разлому.

— Просто летим? Сколько это займёт?