Как (с̶п̶а̶с̶т̶и̶) создать злодея

Он представил, как Айви вернётся, увидит эту комнату и скажет: «Собирай вещи. Ты уезжаешь».

В приют, к тем, кто был уверен, что он потерпит неудачу. Он снова окажется отрезанным от магических знаний. Потеряет свой дом, свои книги, свою комнату. Потеряет свою Айви.

Ужас охватил его, пробежал по спине ледяными мурашками. Джеймс сжал клочки фотографий в кулаке и попытался сосредоточиться. Айви сказала, что он сильный. Значит, он должен справиться. Должен починить это всё, пока она не вернулась.

Он сидел на полу, сжимая в руках бумажные обрывки, и пытался заставить магию работать. Пытался представить, как клочки соединяются, как исчезают разрывы, как лица становятся целыми. Ничего не получалось. Магия молчала. Только пальцы дрожали, и слёзы капали на бумагу, размывая чернила.

Он не мог сказать, сколько времени прошло. Может, минута. Может, час. Он продолжал сидеть на коленях, перебирая обрывки, пытаясь их совместить, и чувствовал, как надежда утекает сквозь пальцы вместе с этими бумажными клочками.

В какой-то момент он в отчаянии поднял взгляд и увидел, что Айви смотрит на него с выражением недоверия и удивления на лице.

Он не слышал, как она вошла.

Волна смирения и холода прокатилась по телу. Джеймс медленно выпрямился, встал с колен. Бумажные обрывки посыпались на пол из разжавшихся пальцев.

Он приготовился к крику, к обвинениям, к приказу собирать вещи. Он уже открыл рот, чтобы выдать резкий ответ на любое пренебрежительное замечание, которое услышит.

Айви продолжала смотреть на него, и Джеймс отчётливо увидел тот момент, когда что-то в ней щёлкнуло.

В несколько шагов она преодолела расстояние между ними, упала на колени рядом с ним и обняла, крепко прижала к себе.

Джеймс не мог пошевелиться. Его мозг отключился. Все заготовленные слова, все оскорбления, которыми он собирался защищаться, растворились, не оставив после себя ничего, кроме смятения.

Айви обнимала его. Обнимала с готовностью.

Почему?

Почему она его обнимала? Он испортил её фотографии. Он разгромил её комнату. Он вёл себя как последний зверь, как дикарь, которому место в приюте, а не в нормальном доме. А она обнимала его.

Айви почти никогда не проявляла инициативу в прикосновениях. Она всегда держала дистанцию. А теперь сама прижимала его к себе, и от этого у Джеймса кружилась голова.

— Всё в порядке, — пробормотала Айви, и Джеймс вздрогнул от тепла её дыхания на своих волосах. — Это всего лишь фотографии. Я могу починить их сама. Но даже если бы не смогла, это ничего бы не значило. Ты… ты важнее.

Джеймс слушал и впитывал каждое слово. Они падали внутрь, укоренялись где-то глубоко внутри, в том самом месте, где всегда было холодно и пусто.

Айви отодвинулась — только чтобы стереть мягкими ладонями влагу с его лица. Он что, плакал? Он не заметил.

— Я тебя не брошу, — добавила Айви. — Ни за что.

Джеймс смотрел на неё и не мог вымолвить ни слова. Внутри всё дрожало, ломалось, собиралось заново. Он не понимал, что происходит. Не понимал, почему она не злится. Не понимал, почему обнимает. Не понимал, как можно говорить такие слова после того, что он сделал.

Но одно он знал точно.

Она не врёт.

Глава 11. Айви: точка невозврата

Карета мягко покачивалась на ухабах, унося их обратно в особняк, и Айви смотрела на спящую Элли, привалившуюся к её плечу. Девочка наконец-то уснула после долгого дня, полного беготни по канцеляриям, заполнения бумаг и короткого, но тяжёлого разговора с представителями новой семьи.

Она сочувствовала Элли так остро, что иногда становилось физически больно. Каждую ночь, поднимаясь к девочке, чтобы проверить, как та спит, Айви видела одно и то же — сжавшееся в комок тельце, мокрую от слёз подушку, куклу, прижатую к груди. И каждый раз она садилась на край кровати, гладила тёмные волосы и шептала что-то успокаивающее, пока девочка не засыпала снова.

Но каждую минуту, проведённую с Элли, Айви чувствовала, как в груди разрастается тяжёлый, липкий комок вины.

Джеймс.

Мысли о прошедших днях тяжелым грузом давили на плечи.

То, как он стоял в библиотеке после того, как ударил Элли магией. Как смотрел на неё с вызовом и страхом одновременно. Как пытался оправдаться, а потом замолчал, потому что понял — оправданий нет.

Она знала это чувство. Знала, каково это — когда злость выплёскивается наружу, не спрашивая разрешения, когда внутри сидит такой комок боли, что единственный способ не задохнуться — крушить всё вокруг. Она сама прошла через это после смерти Кайла и девочек.

Но она была взрослой. Она справилась. А Джеймсу было четырнадцать, и у него не было никого, кто показал бы ему другой путь.

Кроме неё.

И в тот момент, глядя на заплаканную Элли и застывшего Джеймса, Айви почувствовала острое, режущее разочарование.

Неужели она не справляется?

Неужели все её усилия, все уроки, все разговоры — всё зря?

Она думала, что сможет воспитать его. Думала, что её знаний, её опыта, её терпения хватит, чтобы вытащить этого мальчика из той тьмы, в которую он должен был упасть. А он вместо этого ударил магией беззащитную девочку, которая и так еле держалась на ногах от горя.

Что она делала не так? Где ошиблась? Может быть, стоило быть жёстче? Или наоборот — мягче? Может быть, она вообще не тот человек, который способен справиться с этой задачей?

Мысль пришла неожиданно и ударила под дых: может, стоит отдать его тому, кто справится лучше? Наверняка в мире магов есть опытные наставники, магистры, которые умеют работать с трудными детьми. Люди, у которых нет за плечами такого груза потерь, которые смогут подойти к делу без эмоций, профессионально.

Но уже через секунду эта мысль показалась ей такой чудовищной, такой неправильной, что она едва не задохнулась.

Отдать его. Как вещь. Именно это с ним делали всю жизнь. Именно этого он боялся больше всего.

А потом, на второй день после того случая, Айви поймала себя на том, что избегает Джеймса.

Не специально. Просто Элли нуждалась в ней больше — девочка почти не спала, просыпалась с криками, и Айви сидела с ней до рассвета, успокаивала, гладила по голове, читала вслух. Днём нужно было заниматься бумагами, ездить в банк и гарнизон. Вечером Элли снова не могла уснуть одна, и Айви снова была с ней.

А Джеймс оставался один.

И только на третий день, когда она зашла в библиотеку за какой-то книгой и увидела его — сидящего в кресле, сжавшегося в комок, с таким потерянным лицом, что у неё сердце перевернулось — она поняла.

Она делала с ним то же самое, что делали с ней в приюте.

Игнорировала.

Не специально, не со зла, не потому что хотела наказать. Просто потому, что другой ребёнок нуждался в ней больше. Просто потому, что он казался сильнее, выносливее, способным пережить всё сам. Просто потому, что она устала, вымоталась, и сил на всех не хватало.

Но для него это выглядело иначе.

Для него это выглядело как отвержение. Как доказательство того, что он не важен. Что его можно отложить в сторону, как ненужную вещь, когда появляется кто-то более достойный внимания.

Она знала это чувство. Знала до костей, до дрожи, до ледяного комка в горле. В приюте её игнорировали точно так же — не били, не унижали, просто не замечали. Проходили мимо, смотрели сквозь, уделяли время тем, кто был громче, ярче, заметнее. И это было хуже любой боли. Потому что боль хотя бы означала, что тебя видят. А равнодушие означало, что тебя нет.

Айви тогда, в ту ночь, сидела в библиотеке допоздна, глядя на догорающий огонь, и чувствовала, как внутри всё переворачивается от отвращения к себе. Она стала одной из них. Той, кто делает больно, даже не замечая этого. Той, кто повторяет те же ошибки, которые так ненавидела в других.

Она знала его историю. Знала каждую деталь, каждую чёртову деталь того, как его возвращали трижды, как говорили, что он необучаем, как смотрели на него как на бракованный товар. Знала — и всё равно допустила это. Позволила своим страхам, своей усталости, своей жалости к Элли затмить то, что происходило с ним.

А теперь он ударил Элли магией. Потому что не выдержал. Потому что внутри него накопилось столько боли, что она выплеснулась единственным способом, который он знал — через силу и разрушение.

И Айви не знала, что делать.

Как вернуть их отношения на прежний уровень? Как объяснить ему, что это не нарочно, что она просто запуталась, просто устала, просто пытается выжить в этом безумном мире, где нужно одновременно быть матерью для чужого ребёнка и наставником для будущего Повелителя Тьмы? Как сказать ему, что он важен, когда все её действия последних дней доказывали обратное?

Чувство вины давило на грудь тяжёлым камнем, не давая дышать.

Она так и не нашла ответа.

А утром пришло письмо из Канцелярии опеки.

— Леди Айви, — сонный голос Элли вырвал её из мыслей. — Мы скоро?

— Скоро, — ответила Айви, погладив девочку по голове. — Спи.

Элли послушно закрыла глаза, и Айви снова уставилась в окно.

День выдался тяжёлым. Сначала поездка в банк, где пришлось оформлять доступ к счетам Финна. Потом в гарнизон за его вещами — небольшая коробка с одеждой, старый кинжал, потрёпанная книга сказок, которую он, видимо, читал Элли на ночь. Девочка смотрела на эту коробку, не плакала, только сжимала губы в тонкую линию и молчала.

Айви ожидала худшего. Обычно такие учреждения работали медленно, и найти семью для ребёнка, оставшегося сиротой, было целой проблемой. Но когда они вошли в приёмную, их встретил молодой человек в очках — стажёр, судя по нашивке на рукаве.

— Леди Хейвен? — спросил он, сверяясь с бумагами. — Проходите, пожалуйста. Меня зовут Тайвен, я стажер. Ведущий специалист занят, но я могу принять предварительные документы.

Он провёл их в небольшую комнату, заставленную шкафами с папками, и указал на стулья. Айви усадила Элли и села сама, наблюдая, как стажёр суетливо раскладывает бумаги на столе.

— Я понимаю, что это не совсем моя компетенция, — начал он, поправляя очки, — Но начальник сказал, что дело срочное, а у меня как раз есть опыт работы с сиротами. Я сам из приюта, знаете ли.

Айви посмотрела на него внимательнее. Молодой, лет двадцать пять, с аккуратно причёсанными светлыми волосами и добрыми глазами. В его манерах чувствовалась та особая старательность, которая бывает у людей, пробившихся с самого низа и боящихся оступиться.

— Из приюта? — переспросила Айви.

— Да, — он улыбнулся, но улыбка вышла грустной. — «Летучая обитель» на юге.

Айви кивнула, чувствуя странное родство с этим незнакомым человеком.

— Тяжело было? — спросила она, сама не зная, зачем.

Стажёр пожал плечами.

— По-разному. Еда скудная, одежда общая, воспитатели уставшие. Но я хотя бы не знал другой жизни, так что не с чем было сравнивать. А вот те, кто попадал туда после семьи... — он покачал головой. — Им было тяжелее всего. Привыкнуть к тому, что ты никому не нужен — это страшно.

Айви посмотрела на Элли. Девочка сидела, вжавшись в стул, и слушала.

— У неё была семья, — сказала Айви тихо. — Отец. Он погиб на рубежах.

— Я знаю, — стажёр посмотрел на Элли с сочувствием. — Финн О'Малли, Страж северных рубежей. Геройский поступок, прикрывал отход отряда.

Он помолчал, потом добавил, обращаясь к Элли:

— Твой папа был храбрым человеком. Таких не забывают.

Элли подняла на него глаза, и в них впервые за долгое время мелькнуло что-то похожее на гордость.

— Спасибо, — прошептала она.

Стажёр кивнул и снова повернулся к Айви.

— У нас есть для вас хорошие новости, — сказал он, протягивая ей папку. — Нашлась семья. Бывшие Стражи, сейчас на пенсии. Муж и жена из семьи Торн, оба из Неблагого Двора, но с безупречной репутацией. Свой дом в Дагде, небольшое поместье на побережье. Они давно хотели усыновить ребёнка, но всё не складывалось.

Айви открыла папку и пробежала глазами документы. Всё выглядело правильно. Подписи, печати, рекомендации.

— Они согласны удочерить Элли О'Малли, — продолжал стажёр. — Бумаги уже подписаны, осталось только встретиться и забрать девочку.

Айви посмотрела на Элли. Та сжимала в руках куклу и смотрела на неё с надеждой и страхом одновременно.

— Ты не против? — спросила Айви тихо.

— Не знаю, — честно ответила Элли. — А вы как думаете?

— Я думаю, что это хороший шанс, — сказала Айви. — Но решать тебе.

— А если они меня потом вернут? — спросила Элли.

Стажёр посмотрел на девочку с пониманием.

— Я знаю, о чём ты говоришь, — сказал он мягко. — Меня тоже возвращали. Два раза. Первая семья сказала, что я слишком тихий, что им нужен был более живой ребёнок. Вторая — что я слишком много читаю и это ненормально. После второго раза я перестал верить, что меня кто-то захочет.

Элли слушала, не отрывая от него глаз.

— Но потом, когда я вырос, — продолжал стажёр, — Я понял одну вещь. Дело было не во мне. Дело было в них. В том, что они искали не ребёнка, а игрушку. А игрушки можно вернуть, если они не подходят. Но есть люди, которые ищут не игрушку, которые хотят именно ребёнка. Со всеми его особенностями, со всей его историей. И когда ты находишь таких людей — ты это чувствуешь.

— А как понять? — спросила Элли.

— По глазам, — улыбнулся стажёр. — Смотришь в глаза и видишь — тебя там ждут.

Элли молчала долго. Потом кивнула.

— Я хочу познакомиться с ними.

Встреча состоялась через час в той же Канцелярии. Семья оказалась именно такой, как описывал чиновник: мужчина лет сорока пяти, с обветренным лицом и шрамом на щеке, женщина чуть моложе, с добрыми глазами и крепкими, натруженными руками. Они смотрели на Элли так, будто она была самым драгоценным сокровищем в мире.

— Мы не можем дать ей магического образования, — сказала женщина, когда они остались наедине. — Сами мы не маги, только артефакторы. Но дом у нас тёплый, и любви хватит.

Элли слушала их, сидя между Айви и женщиной, и впервые за долгое время на её лице появилось что-то похожее на надежду.

— А вы не вернете меня потом? — спросила она вдруг.

Женщина посмотрела на неё с такой болью, что Айви стало не по себе.

— Девочка, — сказала она тихо. — Мы двадцать лет ждали, чтобы кто-то появился в нашем доме. Если ты захочешь остаться с нами, мы будем только счастливы.

Элли кивнула и снова уткнулась в плечо Айви.

— Мы уже оформили все необходимые бумаги, — чиновник подвинул к ней стопку документов. — Ваша подпись здесь, здесь и здесь. Девочка останется у вас до конца недели, а в субботу за ней приедет карета от новых опекунов. Они хотят забрать её до наступления холодов, чтобы успеть обустроить в новой комнате.

Документы подписали быстро. Айви поставила свою подпись как временный опекун, дающий согласие на удочерение.

Тайвен снова уткнулся в бумаги, что-то записывая, а потом вдруг поднял голову и посмотрел на Айви с любопытством.

— Леди Хейвен, — спросил он осторожно, — Можно задать личный вопрос?

— Задавай.

— Я слышал, у вас есть ученик. Мальчик из приюта, которого вы взяли под опеку. Это правда?

Айви напряглась.

— Правда.

— И вы его обучаете сами? — Тайвен смотрел на неё с неподдельным интересом. — Простите, я просто… я сам вырос в приюте. И я всегда думал, что если бы у меня был наставник, который поверил бы в меня… моя жизнь сложилась бы иначе.

Айви смотрела на него и видела — не того успешного молодого человека в строгом костюме, а мальчишку, который когда-то так же, как Джеймс, сидел в серых стенах и ждал, что его кто-то заметит.

— Как ты сюда попал? — спросила она.

— Выиграл стипендию, — Тайвен улыбнулся. — Учился, сдал экзамены, поступил в Академию. Теперь работаю здесь, помогаю таким же детям, каким был сам, найти семью. Иногда я смотрю на детей, которые приходят сюда, и вижу себя.

Он замолчал, словно смутившись своей откровенности.

— Простите, я отвлёкся. Просто… я хотел сказать, что то, что вы делаете — берёте ребёнка из приюта, учите его, даёте ему шанс — это очень важно.

Айви смотрела на него и чувствовала, как внутри неё что-то сдвигается.

— А если я ошибаюсь? — спросила она вдруг. — Если я делаю что-то не так?

Тайвен посмотрел на неё серьёзно.

— Леди Хейвен, я видел много детей, которых возвращали в приюты. Их возвращали не потому, что приёмные родители ошибались. Их возвращали потому, что те родители не хотели пробовать снова. Не хотели бороться. Не хотели ждать, пока ребёнок оттает. Если вы думаете о том, правильно ли поступаете — значит, вам не всё равно. А это уже больше, чем получают многие дети.

Он помолчал и добавил тише:

— Знаете, что самое важное для ребёнка из приюта? Чтобы был хотя бы один человек в мире, который любит тебя.

Айви отвела взгляд, потому что на глаза наворачивались слёзы.

— Спасибо, Тайвен, — сказала она тихо. — Ты мне очень помог.

Стажер снова залился краской и уткнулся в бумаги.

И теперь они ехали обратно, и Элли спала, привалившись к её плечу, а Айви думала о том, что скажет Джеймсу.

Она решила не говорить ему сразу, по какому поводу они с Элли едут так рано в Канцелерию. Не потому что не доверяла, а потому что боялась — обнадёжит его раньше времени, а потом что-то пойдёт не так. Вдруг семья передумает? Вдруг в Канцелярии найдут какие-то проблемы с документами? Джеймс и так был на взводе последние дни, и лишняя надежда, которая может рухнуть, только навредит ему.

Но теперь, когда всё было подписано, она поняла, что надо было сказать. Нужно было разбудить его и всё объяснить.

— Глупая, — прошептала она себе под нос. — Какая же ты глупая, Айви.

Она слишком хорошо знала, как работает рана отвержения. Знала, что для Джеймса любое молчание, любая недосказанность — это сигнал опасности. Что его мозг, привыкший выживать в приюте, дорисует самые страшные картины, если ему не дать правды.

Но было поздно что-то менять. Карета уже въезжала во двор особняка.

Дождь усилился, барабанил по крыше, стекал по стёклам мутными потоками. Айви отпустила Элли наверх — девочка хотела почитать перед сном — и собиралась пройти в библиотеку, когда что-то её остановило.

Воздух в доме был другим.

Она замерла в холле, прислушиваясь к себе. Магия вокруг вибрировала, дрожала мелкими иголочками, оставляла на коже холодные мурашки. Ярость. Чистая, неконтролируемая ярость, разлитая по всему дому, как пролитые чернила.

Джеймс.

Айви сбросила плащ прямо на пол и побежала наверх. Сердце колотилось где-то в горле, мысли путались. Что случилось? Что он натворил? Не поранился ли? Не навредил ли кому-то?

Дверь в её комнату была распахнута настежь.

Айви влетела внутрь и замерла.

Комната была разгромлена. Разгромлена — это слово не передавало и половины того, что она видела. Кровать перевёрнута, матрас разорван в клочья, перья из подушек кружились в воздухе, оседая на всё вокруг тонким слоем. Занавески сорваны, карниз валялся на полу, вырванный из стены с кусками штукатурки. Стул лежал на боку с отломанной ножкой. Книги, безделушки, одежда — всё было разбросано, разорвано, разбито.

Посреди этого хаоса, на коленях, сидел Джеймс.

Он не заметил её. Он был занят — дрожащими пальцами собирал с пола клочки бумаги, пытался совместить их, соединить. Рыжие волосы с фотографии, смеющиеся глаза, детские улыбки — всё было разрезано на полоски, разорвано на кусочки, рассыпано по полу.

Её фотографии.

Кайл с девочками на руках. Кевин и Рори, Лин.

Айви смотрела на это и чувствовала, как внутри разворачивается холодная пустота. Она помнила тот день, когда нашла эти фотографии в старом альбоме, пережившем пожар чудом, каким-то невероятным случаем. Помнила, как долго собирала их, реставрировала, вкладывала в коробочку, чтобы сохранить. Это было всё, что у неё осталось от тех, кого она любила.

Она должна была разозлиться. Должна была закричать, затопать ногами, вышвырнуть этого мальчишку вон, проклясть тот день, когда согласилась на сделку с Богиней.

Но вместо этого она смотрела на Джеймса.

Он сидел на коленях среди обломков и пытался собрать то, что собрать было невозможно. Пальцы его дрожали так сильно, что он ронял обрывки снова и снова. Плечи тряслись, спина была согнута, и впервые с момента их встречи Айви увидела, что он плачет.

Джеймс Каин плакал.

Тот, кто, согласно его послевоенной биографии, ни разу не плакал в своей жизни. Тот, кто научился прятать боль за холодными улыбками и расчётливыми взглядами. Тот, кто выживал любой ценой — сидел сейчас на полу в её разгромленной комнате и плакал, пытаясь склеить то, что порвал собственной магией.

Айви смотрела на него и видела не того, кто убил её семью в другом будущем. Не монстра, не чудовище, не Повелителя Тьмы.

Она видела мальчишку. Четырнадцати лет. Бледного, испуганного до полусмерти, уверенного, что сейчас его вышвырнут обратно в ту грязь, из которой достали.

И в его глазах, когда Джеймс наконец поднял голову и увидел её, было такое отчаяние, такое смирение перед неминуемой карой, что Айви показалось, будто её ударили под дых.

Она знала это выражение. Это было лицо человека, который только что потерял всё и знает, что ничего уже не исправить.

Джеймс думал, что она выгонит его.

Джеймс думал, что он совершил непростительное.

Джеймс думал, что она бросит его, как ненужную игрушку, как это делали все до неё. Как возвращали всегда, когда он становился слишком сложным, слишком неудобным, слишком настоящим.

И в этот момент, глядя на этого бледного, порочного, сломленного мальчика, Айви почувствовала, как её сердце наполняется чем-то чистым и горячим. Тем, что она так долго в себе подавляла. Тем, что считала предательством памяти своих погибших. Тем, что боялась чувствовать больше всего на свете.

Любовью.

Она не помнила, как бросилась вперёд. Не помнила, как упала на колени рядом с ним, как обхватила его руками, прижала к себе. Помнила только свои слова, которые лились сами, без контроля, без оглядки на все те правила, что она выстроила за эти месяцы.

— Всё в порядке, — шептала она, гладя его по спине, чувствуя, как он дрожит в её руках. — Это всего лишь фотографии. Я могу починить их сама. Но даже если бы не смогла, это ничего бы не значило. Ты… ты важнее.

Он не отвечал. Не обнимал в ответ. Просто сидел, вжавшись в неё, и дрожал, и Айви чувствовала, как чужие слёзы пропитывают ткань на ее плече.

Часть её сознания, та холодная, расчётливая часть, которая всегда следила за дистанцией, отметила: он не обнимает в ответ. Он не привык, чтобы его обнимали. Он не знает, как на это реагировать. И это было так очевидно, так больно, что Айви захотелось разорвать тех, кто сделал его таким.

Она обнимала его и думала о том, как сильно ошибалась все эти месяцы.

Она думала, что сможет вырастить ребёнка и не поддаваться чувствам. Что сможет быть холодной, дисциплинированной машиной, которая просто выполняет миссию. Что сможет дать Джеймсу дом, знания, комфорт — и при этом не открывать своё сердце.

Какая же глупая.

Она знала, кем был Джеймс Каин. Читала его историю, видела результаты его дел, знала, на что он способен. И в этом мальчике, которого она сейчас обнимала, действительно была жестокость. И расчётливость. И холодный ум, который в будущем мог бы уничтожать миры.

Но в нём было и другое.

В нём была та же рана, что и у неё. Та же потребность быть принятым без условий. Та же жажда любви, которую он сам в себе отрицал, потому что любовь в его мире всегда была слабостью, всегда приводила к боли.

Она думала, что сможет оставаться в стороне. Ошибалась.

Она думала, что сможет контролировать свои чувства. Ошибалась.

Она думала, что это просто миссия, просто долг, просто обязанность перед миром. Ошибалась.

Потому что сейчас, обнимая этого дрожащего мальчика, Айви с поразительной ясностью поняла: она не собирается придерживаться первоначального плана.

Она будет позволять себе любить его.

Открыто, честно, без оглядки на прошлое и будущее. Без страха, что эта любовь станет предательством памяти погибших. Потому что любовь к Джеймсу не отменяла любви к Кайлу, к Лизе, к Марте, к Кевину, к Лин, к Рори. Они всегда будут с ней, в её сердце, в её памяти. Но это сердце было достаточно большим, чтобы вместить ещё кого-то.

Джеймсу это было нужно. Даже если он отрицал, даже если боролся с этим, даже если его холодный ум считал любовь слабостью. Ему нужно было, чтобы его любили. Просто так. Не за достижения, не за потенциал, не за то, кем он мог бы стать. А просто потому, что он есть.

Как нужно было ей самой много лет назад. Как нужно каждому ребёнку, который растёт в холоде и отвержении.

Этот Джеймс ещё не был Повелителем Тьмы. Он был мальчиком, который только учился доверять. Который только начинал понимать, что мир может быть другим. Который нуждался в ней так же остро, как она нуждалась в своих друзьях когда-то.