9 заповедей разума

За дверью была большая комната с отдельным туалетом и душем. В дальнем углу — кровать и письменный стол со стулом. Окно выходило на деревья — нижние ветви были вровень со вторым этажом, листья почти касались стекла. Было тихо. Не краснопольской тишиной когда слышишь всё равно: сквозь стены — соседей, сквозь потолок — телевизор, сквозь окно — двор. Просто тихо.

Он разделся, лёг на кровать и тут же уснул.

* * *

Глава 5. Это не тюрьма

Он проснулся от света.

Не от будильника, не от чужих голосов за стеной — просто комната наполнилась утром и он открыл глаза. Лежал и смотрел в потолок. Ждал чего-то — привычного беспокойства, мысли про работу, про долг, про что угодно что обычно стояло на рассвете первым. Ничего не было. Просто потолок и тихий свет.

Он поспал — по-настоящему. Не краснопольским урывочным сном когда сквозь него всё время что-то просачивается. Сон закончился как закрытая книга: плотно, без хвостов. Он не мог вспомнить когда это было в последний раз. Стал понемногу вспоминать вчерашний день. Контакт был на месте — он заснул не сняв его. Лёгкий, тёплый, почти не ощущается. Тихо.

Он встал.

* * *

Общая комната была в конце коридора. Он нашёл её без помощи — запомнил ещё вчера. Дверь открыта. Внутри было светло и негромко: несколько человек за столами, кто-то у окна с книгой, кто-то ещё что-то делает.

Еда стояла вдоль стены — длинный стол, хлеб, фрукты он не знал названий, тёмный напиток в большом кувшине. Он оглянулся. Никакой кассы, никакого счётчика. Никого кто смотрел бы кто сколько берёт.

Он взял поднос. Фрукты вдоль стола были незнакомые — один крупный, светло-оранжевый, ароматный. Потянулся к нему.

Тёмное. Рядом с хлебом.

Просто пришло. Он убрал руку. Посмотрел: рядом с хлебом стояла невзрачная миска — тёмная масса, незнакомая, совсем не то. Взял. Не потому что хотел — из любопытства.

Попробовал.

Оказалось неожиданно хорошо — густое, с ореховым привкусом, с горчинкой которая давала глубину. Ел медленно и думал что сам никогда не взял бы это.

Вернулся к оранжевому фрукту. Сладкий — это да. Простой. Быстро заканчивается. Доел, но интереса уже не было.

Налил из кувшина — пахло травами, чем-то южным. Сел за стол.

Она уже что-то знала о нём. Откуда — он не понимал. И когда успела.

Напротив сидел пожилой человек, седоватый, с рассеянным видом человека который смотрит внутрь себя. На столе перед ним лежал листок, исписанный мелко.

Они кивнули друг другу. Мужчина снова опустил взгляд на листок.

Александр ел медленно и думал о счётчике которого не было. Механизм должен был быть где-то. Он знал что за все надо платить. В Краснопольске всё считалось: рабочие часы, выработка, долг, остаток на карте. Везде был кто-то с цифрами. Кто-то всегда знал сколько у тебя и сколько ты должен, или пытался сделать тебя должником. Это знание давало им над тобой что-то — не власть официально, но давало. Твоя цифра была их рычагом.

Здесь он сидел с едой которую взял не заплатив и никто не записал ни рубля.

Не рубля, — поправил он себя. Здесь не было рублей.

Это была другая задача — он просто ещё не понял её условия.

* * *

Мужчина с листком поднял голову.

— Новый? — спросил он. Без интонации любопытства или подозрения — просто уточнение.

— Со вчера, — сказал Александр.

Мужчина кивнул.

— Я второй месяц. — Сказал и снова опустился в листок. Потом добавил, не поднимая глаз: — Сначала странно что ничего не надо делать. Потом понимаешь что надо — просто другое.

— Что другое?

Мужчина подумал.

— Разобраться кто ты есть, — сказал он. — Здесь с этим помогают.

Он не пояснял больше. Александр не спрашивал.

* * *

После завтрака он вышел.

Просто вышел — через открытую дверь на улицу, как вчера выходила Мира, как он сам входил вчера. Никто не спросил куда. Никто не остановил. В ухе тихо — Система промолчала.

Улица встретила его солнцем и тишиной — не абсолютной, но другой. Голоса где-то, чьи-то шаги по плитке, с верхнего этажа живая музыка, птицы над крышами. Но без двигателей. Без того ровного гула который в Краснопольске стоял всегда — как давление в ушах, которое замечаешь только когда оно уходит. Здесь оно ушло. Он не сразу понял почему воздух такой — потом понял: не было выхлопа. Просто не было. Пахло деревом, немного рекой, зеленью которая росла вдоль пути — не вдоль проезжей части, а вдоль пути для людей. Тело по привычке ждало машин — боковым зрением, ждало пространства которое надо уступить. Уступать было некому. Улица принадлежала идущим.

* * *

Он шёл и пробовал новое. Из открытого окна на втором этаже текла музыка — негромкая, незнакомая. Он спросил Систему — не вслух, просто сложив вопрос в голове, как учила Вера: что это?

Запись здешнего мастера. Он работает со звуком залов, это проба. Пришло ровно, без нажима — не голос, знание, как вчера.

Сработало. Он спросил ещё, проверяя границу: а кто он, этот мастер?

Что открыто — скажу: имя, чем занят, что сделал. Что он держит при себе — нет. Это его.

Александр кивнул сам себе и больше спрашивать не стал. Не потому что отказали — не отказали. Просто понял: можно спросить о чём угодно — о доме, о музыке, о человеке за стеной — и тебе ответят ровно столько, сколько тот сам открыл миру. В Краснопольске такое знание о людях собирали тайком и держали как рычаг. Здесь оно лежало открыто и предлагалось как помощь — и оттого, странным образом, лезть в него не хотелось.

* * *

Он дошёл до угла. Обернулся. Здание центра стояло за спиной — обычное, двухэтажное, деревья у входа. Открытая дверь.

Он пошёл дальше.

Дошёл до следующего перекрёстка. Остановился. Три улицы расходились в разные стороны. Он выбрал ту что вела к воде — он чувствовал направление по воздуху, по запаху.

Никто не шёл за ним.

В Краснопольске он тоже был формально свободен ходить куда хочет. Но это слово — «свободен» — всегда было с оговоркой: свободен пока платишь аренду, пока выходишь на смену, пока Колька не позвонил. Свобода как погода — может стоять долго, а может измениться. Он привык жить в ожидании что изменится.

Сейчас он шёл по городу в котором ему никто ничего не должен и он никому ничего не должен — и ждал что это тоже изменится. Что сейчас придёт счёт.

Счёт не приходил.

* * *

На набережной было людно — спокойно и людно, как бывает утром в выходной, только будничнее. Никто не торопился и никто не слонялся. Каждый был занят своим — разговором, работой руками, просто движением.

Он поймал себя на старом занятии. В Краснопольске, попав в толпу, он за секунду расставлял всех по местам — по одежде, по обуви, по тому, у кого какой телефон: этот выше, этот ниже, с этим осторожнее. Считывалось само, как читают вывески.

Здесь вывески не читались. Одеты были по-разному — кто проще, кто ярче, кто как привык, — но из одежды не торчало ни ранга, ни цены: не было дорогого, потому что не было дорогого, не было дешёвого, потому что не было дешёвого. Кто перед ним — мастер, координатор, один из тех самых Семерых или вчерашний приезжий вроде него — по виду не угадать. Привычка считывать ранг работала вхолостую, как рука, что шарит по стене там, где нет выключателя.

И от этого почему-то отпускало. Не нужно было опасаться кого-то сверху и пренебрегать кем-то снизу — глаз не находил ни верха, ни низа.

Он сел на каменный барьер — тот самый где сидел в первое утро. Вода была другой при дневном свете: широкая, живая, с отблесками. По ней шло что-то — то бесшумное, округлое, которое он видел раньше. Он смотрел пока не скрылось.

Мимо прошёл пожилой мужчина — неторопливо, с палкой, с лицом человека которому некуда торопиться и это его вполне устраивает. Покосился на Александра — спокойно, без любопытства. Кивнул. Прошёл.

Александр смотрел на воду и пробовал найти что его держит.

Не физически — он понимал что может встать и идти и никакой забор не появится. Вопрос был другой. В Краснопольске людей держало понятное: долг, работа, квартира, привычки. Невидимые нити к конкретным точкам. Оборви нити — и всё это исчезнет: крыша, еда, место в мире. Это называлось жизнью и было одинаковым для всех кого он знал.

Здесь нити он не находил. Еда была без нитей. Жильё — без нитей. Никто ему ничего не объяснял про обязательства. Никто ничего не требовал.

Тогда что здесь вместо нитей? Что-то должно было удерживать всё это от разрушения.

* * *

Он нашёл тот угол который видел вчера с Мирой. При дневном свете — просто часть площади, открытая со всех сторон. Люди приходили и уходили: с сумками, свёртками, просто с руками. Кто-то что-то передавал, кто-то принимал, иногда разговаривали, иногда нет.

Он сел на скамейку напротив и смотрел долго.

Никаких ценников. Никакого торга который он мог бы увидеть. Женщина принесла что-то завёрнутое в ткань — передала мужчине с густой бородой. Тот принял, кивнул. Оба разошлись. Никто ничего не записал — видимо.

Рядом с ним на скамейку сел человек — лет шестидесяти, с внимательным спокойным лицом. Развернул что-то из тряпичного свёртка, начал есть. Когда тот закончил, Александр спросил:

— Тот что с бородой, — кивнув на площадь, — ему просто так принесли еду?

Мужчина посмотрел на него — с тем же ненапряжённым вниманием.

— Ему нужна была еда.

— Да, но... это равно? То что он отдаёт и то что берёт?

— Равно кому? — сказал он.

— Ну... по стоимости.

— По чьей стоимости?

Это не было попыткой запутать — мужчина спрашивал буквально, с подлинным интересом понять что именно Александр имеет в виду. Как спрашивают когда вопрос действительно непонятен.

Александр смотрел на площадь. Бородатый мужчина уже ушёл. Женщина с тканью — тоже.

— Я не знаю как здесь это работает, — признал он.

— Он делает инструменты. — Мужчина говорил ровно. — Ему нужна была еда. У неё было лишнее — Система об этом знала. Она принесла. — Пауза. — Что ей нужно — Система тоже знает. Получит.

Александр думал об этом.

— А если человек берёт больше чем отдаёт?

Мужчина посмотрел на него — не с осуждением, просто внимательно.

— Система сообщит. Предложит поработать больше. — Пожал плечами. — Обычно до этого не доходит.

Он доел, аккуратно завернул обратно в тряпицу, встал.

— Откуда ты? — спросил — без настойчивости, просто раз уж разговор.

— Краснопольск, — сказал Александр.

Мужчина кивнул — без узнавания, просто принял к сведению.

— Это далеко, — сказал он. И ушёл.

* * *

Александр сидел ещё долго.

Городской фон — тот самый которого не было, который он заметил по его отсутствию ещё первым утром — не появился. Люди двигались вокруг без него. Ни затравленных взглядов, ни ожидания удара, ни мелкой постоянной готовности к чему-то плохому. В Краснопольске этот фон был как влажность — ты в нём с рождения и не знаешь что он есть пока не попадаешь в сухое место.

Здесь было сухо.

Он снова пробовал найти механизм. Чем удерживается это? Где контроль, где страх, где иерархия — что не даёт всему рассыпаться?

Проходили люди. Он смотрел. Никто никого не контролировал — по крайней мере видимо. Никто не смотрел на кого-то сверху вниз. Дети бегали где хотели. Пожилые сидели где хотели. Работающие работали — но работали так, как работают когда это твоё дело, а не когда тебя заставили.

Или ему казалось.

Или он просто не видел механизм — потому что не понимал как он устроен.

Оба варианта были неприятны по-разному.

* * *

К центру он вернулся сам.

Не потому что нужно было. Не потому что время вышло. Просто ноги принесли — он шёл по улице и понял что идёт туда. Остановился перед открытой дверью.

Вышел утром без разрешения. Ходил где хотел. Сидел сколько хотел. Разговаривал с кем хотел. Никто не позвал обратно. Никто не спросил где он был.

И он вернулся.

Он стоял на пороге и думал об этом. Не тюрьма — это точно. Не тюрьма не потому что красиво и светло и еда хорошая. Тюрьма — это когда нельзя уйти. Он ушёл. Вернулся сам.

Вера говорила: закон — стена, заповедь — совет. Стена держит силой. Совет — отпускает. Дверь за спиной весь день была открыта. Он всё равно вернулся.

Тогда что это.

Ответа не было. Система молчала.

Он вошёл.

* * *

Глава 6. Где злость

На третий день он начал проверять людей.

Не специально — просто поймал себя на том что делает это. Говорил что-то немного острее чем нужно, чтобы посмотреть что будет. Брал лишнее и ждал взгляда. Задавал вопрос с подтекстом — не грубым, но с подтекстом. Изучал реакции.

Реакций почти не было. Люди отвечали по существу — без обиды, без насторожённости, без той едва заметной защитной брони которую он привык считывать у людей с первых секунд разговора. В Краснопольске броня надевалась автоматически, как пальто — ты её не замечал пока не снимал. Здесь её не было вовсе.

Это было хуже чем если бы люди злились.

Потому что злость он понимал. Злость означала что внутри что-то есть — напряжение, недовольство, желание иначе. Злость означала что человек живой. А это ровное спокойствие — он ещё не знал что с ним делать.

* * *

Утром он пошёл на набережную — уже знал дорогу, три квартала, потом налево. Шёл и смотрел.

Тени от деревьев лежали поперёк плитки — длинные, утренние. Из открытого окна на втором этаже тянуло едой: незнакомой, сладковато-пряной, хорошей. Два кота сидели на подоконнике и смотрели на улицу с видом полных хозяев — один проводил его взглядом и отвернулся. В переулке кто-то разговаривал, смеялись. Никаких сигналов. Никакого мотора на холостом ходу. Никакого радио из окна машины. Просто утро. Просто город в котором утро звучит как утро.

Мира прошла по другой стороне улицы. Он узнал её сразу — походка, светлое на плечах. Она его, кажется, не заметила: шла быстро, с сумкой, куда-то по делам. Он не окликнул. Просто отметил: вот она, живёт здесь, у неё своя жизнь.

У одного из зданий работал молодой парень — чинил что-то в мощении, вынимал плитки, осматривал, укладывал обратно. Работал спокойно, без спешки, с видом человека у которого ровно столько дел сколько нужно.

Александр замедлил шаг. Остановился.

— Давно этим занимаешься?

Парень поднял голову — без раздражения что отвлекли.

— С утра. — Улыбнулся слегка. — Если ты про профессию — нет, это не каждый день. Сегодня предложили.

— Предложили, — повторил Александр. — Система?

— Да. Нужны были руки, я был рядом, подходит по физическому состоянию. — Парень посмотрел на плитку. — Хорошая работа руками. Я не против.

— А если бы был против?

— Сказал бы. — Просто сказал, без пафоса.

— И что тогда?

— Тогда предложили бы что-то другое.

Александр смотрел на него. Парень был его возраста — может, на год-два моложе. Спокойный. Занятый. Доволен работой.

— Тебя не раздражает, — сказал Александр медленно, — что кто-то решает что тебе сегодня делать?

Парень посмотрел на него — без обиды, но внимательно. Как смотрят когда вопрос кажется странным, но не хотят этого показать.

— Никто не решает, — сказал он. — Предлагают. Я соглашаюсь.

— Но ты соглашаешься каждый раз.

— Ну... — Парень чуть помолчал. — Обычно предложение разумное.

— Значит ты просто делаешь что говорят.

Что-то в интонации вышло резче чем он хотел. Парень посмотрел на него — ровно, без ответной резкости.

— Ты говоришь как будто я в ловушке, — сказал он. — Я не в ловушке.

Александр не нашёл что на это возразить.

Парень вернулся к работе. Спокойно, без осадка — как будто разговора и не было.

Александр пошёл дальше.

* * *

Он искал раздражённого человека.

Не злого — просто недовольного. Человека у которого что-то пошло не так и он это показывает. В любом городе который он знал такие люди попадались каждые пять минут: в очереди, за рулём, у окошка какой-нибудь конторы. Просто жизнь постоянно о чём-то трётся, и люди это показывают — лицом, голосом, тем как несут своё тело.

Он ходил час.

Один раз нашёл — пожилая женщина у какого-то дерева, явно расстроена. Он притормозил. Женщина что-то говорила — коротко, себе — и смотрела вверх на ветку. Он присмотрелся: на ветке было что-то застрявшее, небольшое, она явно пыталась достать и не могла.

Вот. Расстроенный человек. Он уже почти шагнул к ней — рефлекторно: в Краснопольске к расстроенному человеку надо было либо подойти либо уйти, нейтральной позиции не существовало.

Через минуту мимо проходил высокий мужчина — женщина что-то сказала ему, он посмотрел, кивнул, легко дотянулся, снял. Отдал. Женщина поблагодарила — без излишних слов, просто поблагодарила. Мужчина пошёл своей дорогой. Всё заняло меньше минуты.

Раздражение женщины прошло вместе с причиной раздражения.

Александр стоял в стороне и смотрел на это. Шагать было некуда.

Он не мог объяснить почему это его злило. Никакой логики — всё хорошо, проблема решилась, оба довольны. Злило не это. Злило что-то другое, чего он не мог назвать. Что-то на краю.

* * *

К середине дня он вернулся в центр и сел в общей комнате.

Несколько человек — кто-то читал, двое разговаривали негромко в углу. Тихо. Светло. Всё как всегда.

Он сидел и пробовал понять что с ним происходит.

Вот это. Вот оно.

Эти люди были нормальными. Он это видел — нормальные люди, не роботы, не актёры, не загипнотизированные. Они смеялись, расстраивались из-за мелочей, уставали, радовались. Всё было на месте. Но где-то под этим — или, вернее, в отсутствие чего-то — было что-то такое чего он не мог поставить на место в голове.

Они не ждали удара.

Вот оно. Он наконец сформулировал.

Он ждал всегда. Не осознанно — просто так работало тело: спина чуть напряжена, взгляд чуть оценивающий, слух чуть готов к изменению тона разговора. Не паранойя — просто опыт. В мире где правила менялись по настроению начальника, где долг мог вырасти пока ты спишь, где человек которого ты знал двадцать лет мог в один день стать твоим противником — в таком мире ожидание удара было просто умом.

Здесь этого ожидания не было ни у кого.

Они выросли иначе. Все. Каждый из них с рождения знал: земля не уйдёт из-под ног по чужой прихоти. Рекомендации разумны. Система не предаёт. Другой человек, как правило, не враг.

Они не знали что такое ждать удара — потому что удары не приходили.

А он знал. И это знание было в нём — как шрам. И оно никуда не делось от того что он оказался в месте где удары не приходят. Наоборот: в мире без угроз шрам стал заметнее. Он ходил по городу с готовностью которой некуда было деться — и это бесполезное напряжение копилось куда-то внутрь.

Двое в углу засмеялись — негромко, над чем-то своим.

Александр сжал зубы.

* * *

В комнату вошла молодая женщина — не из персонала, одна из живущих в центре. Поставила на стол рядом с ним чашку.

— Травяной, — сказала она. — Я сделала лишний. Будешь?

Он посмотрел на чашку. Посмотрел на неё.

— Нет, — сказал он.

Получилось сухо. Она чуть подняла брови — не обидевшись, просто заметив.

— Ладно, — сказала она легко. Взяла чашку обратно. Ушла к окну.

Он смотрел ей вслед.

Она не обиделась. Совсем. Просто услышала «нет» и приняла его как факт — как принимают погоду. Без ответной колкости, без поджатых губ, без того мгновенного закрытия которое он умел читать у людей когда они решали что ты невежа и запоминали это.

Ничего. Просто ушла к окну.

Он не знал что с этим делать.

В Краснопольске после такого тона Карина уходила в другую комнату и за ужином молчала. Не из обиды — из принципа. Ты не разговариваешь нормально — я тоже не буду. Это было справедливо. Это было понятно. Это оставляло осадок у обоих на несколько часов.

Он не понимал почему вспомнил об этом сейчас.

Повышенное напряжение. Частота пульса выше обычного. Это уже несколько часов.

Пришло как знание. Он поморщился.

— Знаю, — сказал он вполголоса.

Пауза.

Физическая нагрузка хорошо снимает такое состояние. Здесь рядом есть площадка — две улицы на север.

— Я не просил советов.

Система не обиделась. Разумеется.

Он сидел ещё минут десять. Потом встал.

* * *

Площадка была открытая — большой двор между зданиями, светлый, с несколькими беговыми дорожками и зоной с оборудованием. Человек пять занимались каждый своим. На него никто особо не посмотрел.

Он начал бежать.

Не трусцой — по-настоящему, как будто убегал или догонял, он сам не знал. Ноги нашли темп и он не стал им мешать. Первый круг, второй. Лёгкие начали работать всерьёз, мысли начали рассыпаться — не исчезать, просто рассыпаться, теряя форму, переставая быть острыми.

Третий круг. Четвёртый.

Он остановился когда остановиться заставило тело — резко, на полушаге, просто ноги сказали хватит. Встал, согнулся, упёрся ладонями в колени. Дышал.

Долго дышал.

Потом сел прямо на дорожку. Никто не прокомментировал. Один из занимавшихся мельком взглянул, вернулся к своему.

Александр сидел и смотрел на небо над зданиями. Оно было синим — не краснопольским белёсым, а по-настоящему синим. Птица прошла где-то высоко, медленно.

Злость прошла.

Он поискал её — привычно, как ищут вещь которую только что держал. Нет. Ушла куда-то в асфальт вместе с потом.

Он сидел с этим.

Злился он не на них. Это он понял сейчас — с той ясностью которая приходит только когда тело устало и думать получается просто, без лишнего. Не на спокойных людей, не на систему, не на парня с плиткой и не на женщину с чашкой. Злился — на себя. На то что не умеет быть там где удар не приходит. На то что всё время готовится и не знает как не готовиться. На то что у этих людей было что-то чего у него не было и никогда не будет — те первые годы когда учишься доверять потому что мир ещё не дал тебе причины не доверять.

Их годы были такими. Его — нет.

Не их вина. Не его вина.

Просто разный старт.

Он лёг на спину прямо на дорожку. Смотрел в синее небо. Мышцы гудели. Голова была пустой и это было хорошо.

Хорошо. Спокойно, без «а я говорил».

Он не ответил. Но, в общем, согласился.

* * *

Глава 7. Наташа

Он проснулся с болью в мышцах.

Хорошей болью — не краснопольской, когда ноги отказывают к пятнице от смены и это просто износ. Другой: заработанной, от работы которую тело проделало само по себе, по его собственному решению. Он полежал, пощупал её — бёдра, икры, немного плечи. Потолок был тем же. Утро было тем же.

Четвёртый день.

* * *

На завтрак он шёл уже не высчитывая. Взял поднос. Взял что было. Налил из кувшина. Мужчина с листком сидел за тем же столом что и вчера — или другой такой же, он не приглядывался. Ел медленно. Механизм по-прежнему был где-то внутри и по-прежнему был невидим, и он по-прежнему не понимал его — но острота этого незнания куда-то ушла. Не исчезла: просто перестала стоять первой.

После завтрака он вышел.

* * *

На набережной с каждым днём было одинаково. Это он начал замечать — не как монотонность, а как что-то другое. Краснопольск менялся по настроению: у магазина иногда стояла очередь, иногда нет; автобус иногда опаздывал, иногда не приходил вовсе; в цеху что-нибудь всегда было не так как вчера — оборудование, смена, цифры. Здесь фон был ровным. Люди были разными, но фон был ровным. Это тоже требовало привыкания.

Он занял своё место — каменный барьер у воды, тот самый. Вода была утренней, холодной на вид, с медленными отблесками. Он смотрел на неё и не думал ни о чём конкретном — просто смотрел. Это тоже было новым умением: четыре дня назад он не умел просто смотреть.

— Ты из центра?

Он обернулся.

Девушка сидела в двух метрах от него на том же барьере — он не заметил как она там оказалась. Лет двадцати трёх, может двадцати пяти. Тёмные волосы убраны назад, что-то светлое на плечах. Смотрела на него — прямо, без осторожности и без особого любопытства, просто вопрос и ожидание ответа.

— Да, — сказал он.

— Я видела тебя там. Вчера.

Он кивнул. Она тоже жила в центре — или заходила. Он не помнил её лица, но лиц он пока ещё не запоминал хорошо.

— Наташа, — сказала она. Не протянула руку — просто назвалась.

— Александр.

Она повторила тихо — будто проверяла звучание.

— Старое имя, — сказала она. Не с оценкой — просто заметила.

— Есть ещё такие?

— Бывают. — Она посмотрела на воду. — Но не часто. Обычно если хотят чтобы звучало... длинно. Классически. Александр Невский и всё такое. — Слегка улыбнулась.

Он подумал об этом. Его имя звучало для неё старым — не чужим, просто из другого времени. Что было, в общем, точно.

* * *

Они некоторое время молчали. Он не чувствовал потребности говорить — и она, кажется, тоже. Вода шла своим ходом. Где-то за зданиями был город.