Ад гонится за мной

— Чего-чего? Ха-ха! Да и плевал я! Хотя блондиночка была ничего такая, да? — спросил он, вмиг опустошив стопку.

Для него водка в данную минуту была смыслом жизни, вкусом и запахом свободы, эликсиром уверенности. Забавно, как она может трансформировать человека: тихого сделать громким, слабого — сильным, буйного — расслабленным. Алкоголь не делает людей самими собой. Водка — это бегство от самого себя.

В середине комнаты сидели два десятиклассника. Они были вполне трезвыми, один из них спрашивал, изредка икая:

— Ну слушай, как ты можешь почувствовать это? Это вообще чем измерить можно? Или потрогать чем? Звучит умно, но люди в основной массе не думают об этом. Стасян, чувак, у нас страна по швам трещит! Какая любовь, какие новые смыслы?

— Вполне обыкновенные, — уверенно ответил Стасян. — Да, у нас постоянно меняется фасад, так называемое правление: то цари, то партия, то вот, пожалуйста, президент! Но именно любовь к Родине не меняется. Уверяю тебя, нет такого человека, который не любил бы то место, где он родился. Если говорят обратное — не верь. Почувствовать эту любовь вполне легко. Любовь к России лучше понимается где-нибудь в глубинках страны, но это можно представить и не уезжая куда-то. Вот представь: ты выходишь в поле... Не смейся, ничего смешного тут нет! Просто почувствуй размах, почувствуй безграничность русских полей... Или вот, представь: ты стоишь на высоком обрыве реки, вдыхаешь чистейший воздух, который тебя пробирает насквозь, смотришь на журчащую бесконечную реку, любуешься видами, и спустя какое-то мгновение оно придёт! Это чувство придёт! Оно сначала будет лёгким и тонким, потом ты начнёшь улыбаться, и вскоре тебя будет пронизывать такой трепет! От этого очарования и бездонной любви как бы с катушек не слететь и с обрыва не упасть — прямо в руки к Матушке-Руси.

— Стасян, ну ты как Есенин! — хохотнул его собеседник.

— «Гляну в поле, гляну в небо…»

Тем временем голоса на кухне твердили:

— Как можно сразу после школы знать, кем ты будешь? Я не знаю, что завтра будет, а должен решать, куда мне поступать.

— Мне вот вообще плевать. Не заморачивайся: куда возьмут, там и будешь учиться.

— Думаешь, я хочу тратить своё время на учебу? В том смысле, что мне что-то не хочется тратить годы на то, что мне не пригодится.

— Ты пьян. Пошли уже ко всем.

Парни потушили сигареты в банке и ушли в зал.

— Надь, смотри! Вон Дима!

— Тихо ты, вижу-вижу. Катька-то где?..

Девчонки подошли к небольшой компании, которая только начала выпивать.

— Ребята, нальёте и нам?

— Спрашиваешь! — раздался в ответ весёлый голос. — Как вас звать? Меня Юра.

— Надя, это Маша.

— А это Миха, Димон и Жанна.

Компания сидела в самом далёком углу стола, у зашторенного окна. Нельзя сказать, что они обрадовались новеньким: голоса у них поутихли, разговоры прекратились. Жанна и вовсе окатила девчонок вопросительным, презрительным взглядом, осмотрев их с ног до головы.

Подруги присели на свободные места и переглянулись. Вид у Маши был бледный. При виде Димы она потеряла дар речи. Он давно был её тайной мечтой, но ей отчаянно не хватало бойкости и смелости, чтобы просто заговорить с ним. Ей так хотелось раствориться в нём, залезть к нему в карман рубашки и сидеть там до скончания веков... Это была пугающая сила притяжения.

— О чём думаешь, загадочная особа?

Юра близко подсел к Маше, невзначай задев рукой её колено.

— Да так, ни о чём, — скрестила ноги под столом Маша.

— Я тебя на физкультуре на прошлой неделе видел. На лыжах катались…

— Ну да, нормативы сдавали.

— Да и мы тоже. На что сдала?

— На четвёрку. Я не люблю лыжи, но в целом эта оценка ни на что не влияет, по физкультуре у меня всё равно пять.

— Молодец какая, у меня тоже с этим проблем нет. Антоныч редко кому оценки занижает — хороший мужик, всегда он мне нравился.

Возникло мимолётное неловкое молчание, но Юра не унимался: продолжал болтать о всякой ерунде, нагло подливая водки Маше. Она готова была провалиться под землю и сбежать от этой назойливости, но сидела, поддакивая речам Юры. Тот, в свою очередь, был рад присесть на уши.

Юра был неравнодушен к женскому полу, но всегда думал исключительно о себе. Он совершенно не замечал, что он надоедливый, что люди от него шарахаются. Он продолжал нагло навязывать другим своё общество. Для него было нормой подойти к человеку и заговорить о чём угодно, задавая самые бестактные вопросы, — только так, в компании, он чувствовал себя нужным и интересным. Когда его игнорировали, он уходил в глубокую обиду и долгое молчание. Выглядел так мрачно, будто постарел на сто лет.

Странным было еще и то, что он ходил, разговаривал и двигался так, словно страстно желал с кем-нибудь совокупиться. Юра казался сексуально озабоченным; в его поведении сквозила какая-то лихорадочная дёрганость, для него было настоящей проблемой просто находиться в расслабленном состоянии. Девчонок он постоянно пытался потрогать или приобнять, делал он это якобы случайно. Но все его гнилые, истинные желания были написаны на лице: в беглых ухмылках и в игривых вскидываниях бровей.

Маша уже была слишком пьяна, чтобы понимать, что происходит. Она ощущала на своей талии чужие липкие руки, чувствовала за спиной тяжелое дыхание. Юра настойчиво подталкивал её и вёл в сторону ванной комнаты. Гремела музыка. Стучал пульс в ушах. Сердце вырывалось из груди от обреченности и жгучей боли.

Мария до конца своих дней запомнила тот вечер — не было ни дня, чтобы она не думала об этом, она не могла ничего поделать с навязчивыми мыслями о надругательстве над её душой и телом. Её скромность и зажатость исчезли. Из милой, наивной девушки она превратилась в обезумевшую фурию, которая люто ненавидела свою жизнь.

Обозлённость и разъярённость были её привычными состояниями. Особенно после того, как родители решили оставить ребенка и заставили её выйти замуж за насильника. Свою дочку она назвала сама, надеясь, что в ней будет хоть капля чего-то ангельского.

4

— Ты где шлялась, зараза? Время видела? А ну, заткнулась! До инфаркта меня не доводи, марш в комнату! Никаких больше гулянок! Своевольничает тут она! Сиди дома и учи уроки! — бросив полотенце на гарнитур, мать затряслась от злости и развернулась к окну.

Отец развязно раскинулся на своём диване и мерзко подмигнул дочери.

Ангелина вошла в тёмную комнату. Невысказанные обида и злость с криком и слезами наконец вырвались из груди. Понять эту боль смогла только смятая подушка. Девочка проревела в неё целую вечность. Блики с улицы успокоили её: свет от проезжающих мимо дома машин красиво играл на стене.

Она встала и еле доволоклась до окна. Всхлипы в груди никак не заканчивались — в отличие от дождя. Открыв форточку и пригласив свежий воздух в комнату, она вдруг услышала странный разговор.

— Я называла себя атеисткой, потому что не хотела быть причастной к христианству. Отец меня покинул, а я покинула Бога…

— Хм. Я недавно читала, что человек, бегущий от Бога, всегда бежит прямо в его объятия. Потому что Бог — везде, и от Него нельзя убежать. Этот человек — самый яростный поклонник Бога, ведь он Его ищет. От чего идёшь, к тому и придёшь.

На скамейке у подъезда сидели две девчонки: одна с пшеничными длинными волосами, вторая — с волнистыми тёмными. Они были одеты в чёрные пальто. Перед собой на доски они постелили тёмную кофту, поверх которой небрежно разложили карты. Это были те самые девчонки, которых Ангелина уже видела у кладбища.

— Интересная мысль. Ладно, слушай, что может значить «Дурак»? — спросила светловолосая девушка, указав бледным пальцем с перстнем на лежащую карту. — «Дурак» — это тот, кто действует так, как ему хочется, думает так, как ему вздумается. Ничто и никто не довлеет над ним. Это может быть опасно и привести к последствиям. Можно попытаться отнять у него всё, можно надеть на него кандалы, но не отнять главного — его внутренней свободы. «Дурак» — это начало всего, безумная и глупая идея, которая при упорстве должна материализоваться.

— «Дурак» — это тот, кто отчаянно ищет Бога?

Девчонки негромко расхохотались.

— Мне так нравится эта карта, от неё веет свежестью и новизной, и ты права — свободой! Лучше не скажешь! — восхитилась тёмноволосая девушка.