Здравствуй, папа

Здравствуй, папа

Глава

Аннотация

Восьмилетний Оливер переезжает к отцу, которого никогда не видел. Освальду двадцать семь и он совершенно не умеет быть строгим. Вместо правил и расписания – забавные шутки, домашние блины и попытки найти язык с колючим, который только что потерял всё, что было ему дорого.

Оливер не доверяет этому странному, чересчур доброму человеку. Но жизнь в новом доме оказывается совсем не такой, как представлял Оливер. В холодильнике много вкусной еды и Освальд разрешает поиграть в его компьютер. Только спустя несколько дней Оливер начинает замечать за отцом странности, а в его дневнике много непонятных рисунков. Оливер решает сам во всём разобраться. Но ответы, которые он найдёт, окажутся совсем не такими, как он ожидал. Потому что у отца есть тайна. И эта тайна однажды изменит всё.

Глава 1

Список и собачка

Он проснулся от собственного храпа.

Это было не в первый раз, и, судя по всему, не в последний. Освальд Джеймс Дейвис лежал на спине, раскинувшись на кровати так, будто пытался занять как можно больше места в этом мире, который никогда не был к нему щедр на пространство. Простыня сбилась в комок у ног, подушка наполовину съехала на пол.

За окном уже вовсю светило солнце. Птицы орали как ненормальные, устроив, казалось, целый концерт специально под его окнами, а где-то на улице завелась газонокосилка с таким упорством, будто ее владелец поклялся уничтожить каждую травинку в округе.

— Ненавижу, — пробормотал Освальд в подушку.

Голос совершенно не убедительным даже для самого себя. Он перевернулся на бок, вытянул руку к тумбочке, нашарил телефон. Экран загорелся ослепительно-белым светом.

9:03.

Можно было бы поспать еще. Воскресенье, выходной, никто не ждет, никто не требует. Но он знал, что не уснет. Слишком много мыслей. Слишком много дел. Слишком много всего, что нужно сделать до того, как... Освальд сел на кровати, потер лицо руками. Щетина за два дня отросла прилично — если

побриться сейчас, будет выглядеть лет на семнадцать. Если не бриться, будет выглядеть как бомж, который забыл, где живет. Он решил не бриться.

На кухне он включил кофеварку, купленную в тот же месяц, когда он въехал сюда. Достал из холодильника молоко, хлеб, масло. Тосты с маслом и черный кофе — стандартный завтрак человека, который не умеет готовить и не видит в этом смысла, когда готовит только для себя.

Он ел стоя, глядя в окно над раковиной. Задний двор, огороженный высоким деревянным забором, порос травой по пояс. Нужно было косить, но руки не доходили — все время казалось, что есть что-то более важное. В углу валялась старая покрышка, которую он собирался выбросить еще в прошлом году. Деревянные качели, купленные в первый же месяц после переезда — для кого, он тогда не знал, просто казалось, что в доме с садом должны быть качели, иначе какой смысл в саде — сейчас стояли пустые, слегка покосившиеся, с облезшей краской.

Скоро здесь будет ребенок,подумал Освальд. Мой ребенок.

Он допил кофе, ополоснул чашку, поставил в сушилку. Пошел наверх.

Комната на втором этаже ждала.

Он остановился на пороге, упершись рукой в дверной косяк. Дверь была закрыта с тех пор, как он въехал сюда три года назад. Он специально выбрал дом с двумя спальнями наверху — одну себе, вторую... просто так. На будущее, которого он не был уверен, что дождется. Иногда, проходя мимо, он замедлял шаг. Иногда — нет.

Освальд толкнул дверь.

Стены были выкрашены в нейтральный бежевый — когда-то он думал, что это универсальный цвет, который подойдет всем и каждому. Теперь, в утреннем свете, казалось, что комната выглядит как больничная палата. Пустая, безликая, ожидающая кого-то, кто вдохнет в нее жизнь. Окно выходило на задний двор, и солнечные лучи падали на голый пол и стены.

— Боже, — выдохнул он — Какая же это дыра.

Он вошел. Обошел комнату, трогая стены, подоконник, батарею. В углу обнаружилась паутина. На полу — пятно от краски, которое Освальд не заметил или не захотел замечать.

Ребенок не может жить в такой комнате,подумал Ребенок захочет сбежать отсюда. Как я.

Освальд вернулся на кухню за мусорными пакетами, тряпками, ведром. Переоделся в старые джинсы, в которых уже были дырки на коленях, и белую майку, измазанную краской еще с тех пор, как он пытался рисовать в гараже.

Пыль поднялась столбом, и Освальд чихнул раз, другой, третий. Вытер нос тыльной стороной ладони, на которой осталась грязная полоса, и продолжил. Потом принялся за стены — протер влажной тряпкой там, где было грязно, заодно смахнул паутину вместе с пауком, который, видимо, считал этот угол своим домом.

— Извини, приятель, — пробормотал Освальд, глядя, как паук падает в ведро с мыльной водой. — У нас тут смена власти.

Потом были окна. Они открылись с трудом, заржавевшие петли заскрипели так, будто их пытали, но свежий воздух ворвался в комнату, и стало легче дышать. Легче, но не спокойнее. Окна тоже надо поменять. Освальд вдруг понял, что стена слишком белая. Слишком пустая. Слишком много белого цвета для комнаты, где будет жить восьмилетний мальчик, который, возможно, любит яркие краски или, наоборот, тёмные — кто знает? Он не знал.

— Нужны картины, — сказал он вслух. — Или... что вешают в детских? Плакаты? Постеры с динозаврами?

Он не знал. Он вообще ничего не знал о детях. Ни о том, во что они играют, ни о том, что они едят, ни о том, как с ними разговаривать, чтобы они не плакали и не смотрели на тебя с таким выражением, будто ты пришелец с другой планеты.

Освальд постоял посреди комнаты, чувствуя себя чужим в собственном доме, и вдруг вспомнил про коробку.

Он спустился вниз, вышел на улицу, открыл багажник своей машины. Коробка лежала там уже три дня. Он не решался открыть её, хотя знал, что внутри. Каждый раз, подходя к машине, он делал вид, что коробки не существует. Что это просто ещё одна вещь, которую нужно выбросить, но руки не доходят.

Сегодня руки дошли.

Он взял коробку, поднялся наверх, сел на пол в ещё влажной комнате и открыл.

Школьный альбом. Первый класс. Маргарет прислала месяц назад без всякой записки — просто коробка. Освальд тогда полчаса простоял на пороге, не зная, радоваться или плкать. В итоге сделал и то, и другое, а потом спрятал коробку в машину, потому что смотреть сразу было страшновато.

Теперь он открыл.

На первой странице — классная фотография. Тридцать детей в одинаковых синих жилетках. Кто-то улыбается, кто-то смотрит в сторону, кто-то явно мечтает, чтобы это все поскорее закончилось. Освальд сразу нашёл его — третья слева во втором ряду. Оливер.

Освальд склонил голову, разглядывая.

Каштановые волосы, прямые. Не кудрявые, как у него, и уж тем более не длинные по плечи. Глаза карие, но чуть светлее. Лицо серьёзное, губы сжаты в тонкую линию, будто он не то чтобы не хотел улыбаться, а просто не видел для этого причин. Смотрит прямо в камеру с выражением человека, который готов решать важные вопросы, но пока что ему предложили только сфотографироваться, так что ладно.

— Ну, — сказал Освальд, разглядывая сына. — Серьёзный какой. Сейчас лопнет от серьёзности.

Он перелистнул страницу. Индивидуальное фото. Оливер в той же синей жилетке, на фоне школьной стены с рисунками. Здесь он улыбался — чуть-чуть, едва заметно, будто не хотел, чтобы кто-то подумал, будто ему весело. В руках — красное яблоко.

— Яблоко, значит, — пробормотал Освальд. — Здоровое. Надеюсь, он его съел, а не просто для фото дали.

Он внимательно вгляделся в лицо. Мальчик как мальчик. Нормальный. Ничего особенного, ничего пугающего. Обычный ребёнок.

Хотя на фото все нормальные,подумал Освальд. А потом приезжаешь, а он там стены ломает, или в школе драки устраивает, или учителей не слушается...

Он нахмурился.

— А если он хулиган? — спросил он у пустой комнаты.

Комната не ответила. Она вообще была неразговорчивая.

Освальд представил: приезжает, открывает дверь, а там восьмилетний ребёнок, который за пять минут разнес половину дома. Или, хуже того, тихий и спокойный, а потом оказывается, что он просто ждал, пока отец уйдет на работу, чтобы устроить апокалипсис.

А вдруг он что-нибудь сломает?Ну, не специально, а просто... дети же ломают вещи. Или роняют. Или падают. А если он упадет? С лестницы? А если...

Освальд потер лицо рукой. Все эти мысли, которые раньше были где-то на задворках, теперь вылезли наружу, потому что комната была почти готова, а это значит, что скоро — скоро — здесь будет реальный ребенок. Не фотография. Не рассказы Маргарет. Живой.

А если у него какие-то отклонения?— пришла следующая мысль, еще более тревожная. — На фото вроде нормальный, но на фото все нормальные. А вдруг он не говорит? Или говорит, но непонятно? Или ему нужен специальный врач? Или...

— Стоп, — сказал он вслух. — Стоп-стоп-стоп.

Он посмотрел на фотографию. Оливер смотрел на него серьезными глазами. Руки в порядке, ноги в порядке, голова на месте. Улыбается нормально, хотя и не очень охотно. Дети всегда не очень охотно улыбаются на школьных фото, это нормально.

И что я себе напридумывал?— подумал Освальд с некоторым раздражением на самого себя. — Ребенок как ребенок. Маргарет бы написала, если бы что-то было не так. Наверное.

Он еще раз вгляделся в фотографию.

— Ух, какой серьезный, — повторил он, и в голосе прозвучало что-то вроде неловкой гордости. — Прямо министр иностранных дел. Сейчас указ подпишет, что клубнику на завтрак запретить.

Он улыбнулся собственной шутке.

Он закрыл альбом, положил на пол. Посидел минуту, глядя на стену. Потом встал, взял альбом, прислонил к стене рядом с торшером. Отошел на шаг, прищурился.

— Так, — сказал он. — Комната. Надо думать, как нормальный человек, а не как псих, который придумал себе сто проблем из ничего.

— Так, — сказал он, обращаясь к пустой комнате, потому что говорить с самим собой вслух было привычкой, от которой он не собирался отказываться. — Комната. Нужно: кровать, стол, стул, шкаф. Постельное белье... какое? У детей какие цвета? Синий? Красный? Зеленый? Может, он любит фиолетовый?

Он начал ходить по комнате, прикидывая, куда что поставить, шагая от стены к стене, будто измерял пространство шагами.

— Кровать сюда, к стене, рядом с окном. Стол к кровати, чтобы свет падал с правой стороны — я помню, что так правильно. Шкаф в угол, рядом с дверью. И... — он остановился, посмотрел на альбом, прислоненный к стене, на лицо сына, который смотрел на него с глянцевой бумаги. — И это в шкаф.

Освальд вышел из комнаты, спустился вниз, нашел на кухне блокнот и ручку. Вернулся, и снова сел на пол и начал писать.

Список для комнаты Оливера

Кровать. Односпальная, но не детская, с нормальным матрасом. Ему восемь лет, он уже большой. Наверное.

Матрас. Не слишком мягкий, чтобы не испортить спину, но и не жесткий, как в казарме. Нужно будет пощупать в магазине. Можно ли щупать матрасы в магазине? Наверное, да. Люди же щупают.

Постельное белье. Цвет? Спросить в магазине, что любят мальчики. Или купить нейтральное, синее или зеленое. А вдруг он любит красный? Красный — это мой любимый. Может, ему тоже понравится? Глупо. Он не обязан любить то же, что и я.

Стол письменный. С ящиками, чтобы складывал тетрадки. Или без ящиков? В моей школе у всех были столы с ящиками. Но это было давно. Может, сейчас другие столы.

Стул. Удобный, чтобы спина не болела, когда делает уроки. С регулировкой по высоте. У них сейчас такие бывают? Наверное.

Шкаф для одежды. Вместительный. У него наверняка много вещей. Или нет? Я не знаю. Маргарет не писала, сколько у него вещей.

Полка для книг. Дети читают? Он читает? Я в его возрасте читал все подряд, потому что в кладовке больше нечем было заняться. А у него была своя комната. Может, он не любит читать.

Настольная лампа. Чтобы не напрягал глаза вечером. У меня не было настольной лампы в детстве. Я хочу, чтобы у него была.

Шторы. Темные, плотные, чтобы утром солнце не будило раньше времени. Пусть спит сколько хочет. В выходные.

Ковер на пол. Чтобы не холодно было зимой. Пол деревянный, старый, щели есть. Ковер будет теплым.

Вешалки для одежды. Много. Детям нужно много вешалок? Я не знаю. Куплю штук двадцать, лишние не помешают.

Постеры? Картины? Что-то на стены, чтобы не было так пусто. Спрошу у него, что любит. Может, динозавров. Или космос. Или супергероев. Все мальчики любят супергероев. Я любил. Когда был маленьким. Очень маленьким.

Альбом на стену. В рамочку. Хорошую.

— Это все? — спросил он пустую комнату. — Я ничего не забыл?

Комната молчала. В окно влетела муха, начала биться о стекло, пытаясь выбраться обратно на свободу. Освальд смотрел на нее, и ему казалось, что он понимает эту муху лучше, чем когда-либо понимал кого-либо из людей.

Он дописал внизу:

Подарок. Что-то, что ему понравится. Но я не знаю, что он любит. Придется угадать.

Он отложил ручку, вытер пот со лба. Июль. Самое время готовить дом для человека, которого ты никогда не видел.

Освальд подошел к окну, выглянул во двор. Качели. Покрышка. Трава по пояс. Забор, на котором краска облезла так, что дерево казалось седым.

— И двор, — добавил он в список, хотя понимал, что это уже не в список, а в какую-то другую, гораздо более страшную категорию. — Двор надо привести в порядок. Чтобы было где играть.

Он посмотрел на альбом, прислоненный к стене. На лицо своего сына, который смотрел на него с глянцевой бумаги серьезными глазами, слишком взрослыми для восьми лет, но такими родными, что у Освальда перехватило дыхание.

— Я научусь, — повторил он. — Обещаю.

Муха наконец нашла выход и вылетела в окно. Освальд остался в комнате один, стоял и смотрел на пустые стены, на пустой пол, на пустое пространство, которое скоро должно было заполниться чужим присутствием. Присутствием его сына.

Он не знал, что скажет, когда откроет дверь и увидит Оливера в первый раз. Не знал, протянет ли руку, или улыбнется, или просто замрет на месте, потому что слова кончатся быстрее, чем дыхание. Не знал, посмотрит ли на него этот серьезный мальчик с карими глазами с ненавистью, которой его научила бабушка, или с любопытством, или с равнодушием, которое бывает больнее ненависти. Он не знал ничего.

Освальд вздохнул, взял список, свернул его и сунул в карман джинсов. Нужно было ехать в магазин. Нужно было покупать кровать, матрас, стол, стул, шкаф, полку, лампу, шторы, ковер. Нужно было выбирать постельное белье, гадая, какой цвет любит мальчик, которого он никогда не видел. Нужно было купить подарок, угадав, что может понравиться ребенку, который, возможно, ненавидит своего отца еще до того, как с ним познакомился.

А вдруг он не захочет здесь жить?— подумал Освальд. А вдруг Маргарет захочет забрать его обратно? Хотя... она неизлечимо больна… будет больна…

Он закрыл глаза. Сжал телефон в руке.

— Хватит, — сказал он себе. — Хватит.

Он открыл глаза, нажал на поиск. Поехал.

Купив всё что нужно для комнаты он заехал в магазин игрушек. Стоял посреди зала, глядя на полки с конструкторами, машинками, роботами, настольными играми, и чувствовал себя полным идиотом.

Что дарят восьмилетним мальчикам?— думал он. — Что он любит? Что ему нужно? Что заставит его улыбнуться?

В голове была пустота. Он ничего не знал о своем сыне.

В итоге он купил три вещи: конструктор космического корабля, потому что ему самому в детстве хотелось такой; набор красок и альбом для рисования, потому что вдруг Оливер любит рисовать, как он сам когда-то любил; и мягкую игрушку — странного лохматого зверя, похожего на собаку, коричневого, с желтыми глазами.

Дома он разгружал машину, таскал коробки наверх, собирал кровать, прикручивал ножки к столу, вешал шторы, расстилал ковер. Руки болели, спина ныла, но он не мог остановиться. Не мог, пока комната не станет готовой. Настоящей. Живой.

Закончил он уже в сумерках.

Освальд стоял на пороге и смотрел.

Кровать стояла у стены, застеленная новым постельным бельем — он выбрал синее, с рисунком звезд, потому что звезды нравятся всем, верно? Стол у окна, на столе — настольная лампа, рядом — стул, который он проверил на прочность, усевшись сам, хотя вес у него был далеко не детский. Шкаф в углу, пустой, но готовый. Полка для книг на стене, пока пустая. Ковер на полу, мягкий, теплый. Шторы, темно-синие, плотные, закрывающие окно от утреннего света.

На стене, над столом, висела рамка со школьной фотографией.

На кровати сидел коричневый лохматый пес с желтыми глазами. Рядом с ним — коробка с конструктором и набор красок.

Он взял со стола список, посмотрел на него. Каждая строчка была вычеркнута, кроме последней.

*14. Подарок. Что-то, что ему понравится.*

Он посмотрел на коричневую собаку на кровати. Потом на альбом с красками и конструктор.

— Надеюсь, тебе понравится, — сказал он тихо, обращаясь к фотографии на стене.

Оливер не ответил. Он просто смотрел с бумаги, серьезный, с яблоком в руках, и улыбался чуть-чуть, будто знал что-то, чего Освальд еще не понимал.

Глава 2

Здравствуй, папа

Освальд ждал на крыльце, когда из такси выйдет мальчик.

Он видел его на фотографии. Серьезное лицо, яблоко в руках, школьная форма. Нормальный такой мальчик. Спокойный. Хороший.

Из такси вылезло мальчик.

Маленький. Очень маленький. Освальд смотрел на него и понял, что забыл как выглядят дети в восемь лет.

Неужели вот мой ребенок?— подумал Освальд. — Такой мелкий?

Оливер вылез из такси с рюкзаком за спиной. Огляделся. Посмотрел на дом. Потом на Освальда. Взгляд был такой, будто он оценивал, сколько этот дом может стоить на рынке и стоит ли вообще тут оставаться.

— Здравствуй, — сказал Освальд, спускаясь с крыльца. — Я Освальд. Твой...

— Знаю, — сказал Оливер. — Бабушка говорила.

И пошел к дому. Даже не поздоровался нормально. Просто прошел мимо, как будто Освальд был столбом или деревом, которое случайно оказалось на пути.

— А рюкзак? — спросил Освальд, глядя, как мальчик взбегает на крыльцо.

— Сам донесу, — бросил Оливер через плечо. — Я не маленький.

— Ладно, — сказал он себе под нос. — Нормально. Все нормально.

Он открыл дверь, пропуская Оливера вперед. Мальчик вошел в прихожую, огляделся.

— Обувь снимать? — спросил он тоном, который означал "я и так знаю, что снимать, но проверяю, какой ты дурак".

— А? Да, если хочешь. Я обычно...

Оливер уже снимал кеды. Поставил их аккуратно у стены, ровно, носками к выходу. Посмотрел на кроссовки Освальда, которые валялись как попало, и хмыкнул.

— Ну, — сказал Освальд, чувствуя себя каким-то неуклюжим гигантом в собственном коридоре. — Покажу тебе дом.

— Показывайте, — сказал Оливер. И пошел вперед, как будто это он тут хозяин.

Они зашли на кухню.

— Это кухня, — сказал Освальд. — Тут готовим, едим, завтракаем. Я купил йогурты, сок, молоко, яблоки...

— Яблоки не люблю, — сказал Оливер, даже не глядя на холодильник.

— А на фото ты с...

— Бабушка заставила. Сказала, что с яблоком лучше выгляжу.

Освальд моргнул.

— Ну, тогда... что ты любишь?

— Виноград. Зеленый.

— Хорошо. Я куплю.

— Я не просил, — сказал Оливер. — Вы спросили, я ответил.

И вышел из кухни, даже не дав Освальду сказать, что, может быть, он хотел бы предложить ребенку сесть, отдохнуть с дороги, выпить сока.

Освальд пошел за ним, чувствуя, как где-то внутри начинает закипать раздражение. Восемь лет, — подумал он. — Восемь лет, а уже такой... такой борзый.

В гостиной Оливер остановился посреди комнаты. Оглядел диван, телевизор, журнальный столик. На столике лежала пустая кружка, которую Освальд забыл убрать после утреннего кофе.

— Это гостиная, — сказал Освальд. — Тут отдыхаем, смотрим телевизор. Можешь смотреть что хочешь, я...

— У бабушки была своя комната, — сказал Оливер. — Я там смотрел. А здесь общая?

— Ну да. Но ты можешь смотреть, когда захочешь, я не...

— А если вы захотите смотреть другое?

— Договоримся.

— А если не договоримся?

Освальд посмотрел на сына. Серьезное лицо. Глаза — чуть светлее, чем у него, но смотрят так, будто они тут главный.

— Договоримся, — повторил Освальд, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я умею договариваться.

Оливер хмыкнул как будто услышал что-то очень сомнительное, и пошел дальше.

— Двор хочешь посмотреть? — спросил Освальд. Голос прозвучал тише, чем хотелось.

— Показывайте.

Он провел его через кухню к задней двери. Открыл.

Двор был ухоженным — Освальд потратил две недели, чтобы привести его в порядок. Трава подстрижена, качели покрашены, забор новый.

Оливер вышел на крыльцо, огляделся.

— Качели, — сказал Освальд. — Я починил. Они старые, но крепкие.

— Я не качаюсь, — сказал Оливер.

— Ну, иногда можно...

— Я сказал, не качаюсь.

Освальд сжал челюсть.

Восемь лет, — подумал он. — Сопли еще жевать должен, а уже командует.

Оливер прошелся по двору, дошел до забора, посмотрел на соседский участок. Вернулся.

— Все?

— Нет. Еще второй этаж. Твоя комната.

Оливер поднял бровь. Это был такой жест, который Освальд не ожидал увидеть у восьмилетнего ребенка.

— Моя?

— Ну да. Я подготовил.

Освальд повел его наверх. Лестница скрипела. Оливер шел сзади, и Освальд чувствовал спиной этот оценивающий взгляд.

На втором этаже он показал ванную.

— Это ванная. Полотенца в шкафчике. Голубые — твои, белые — мои. Я подписал, чтобы не перепутать.

Оливер заглянул. Кивнул. Ни "спасибо", ни "хорошо". Просто кивнул, как будто так и должно быть.

— Это моя комната, — Освальд открыл дверь в спальню. — Если что-то ночью понадобится, стучи. Я быстро просыпаюсь.

Оливер заглянул, окинул взглядом кровать, комод, компьютер. Ничего не сказал.

— А теперь твоя.

Освальд открыл дверь в комнату, которую готовил две недели. Отошел в сторону, пропуская Оливера вперед.

Комната была готова. Синее постельное белье со звездами, стол у окна с лампой, шкаф, ковер, шторы. На стене — школьная фотография в рамке. На полке — конструктор и краски. На кровати — коричневый лохматый пес с желтыми глазами.

Оливер вошел. Остановился. Молчал.

Освальд ждал. Ну хоть что-то скажет. Хоть "нормально". Хоть "угу". Хоть плюнет для разнообразия.

— Фотография, — сказал Оливер.

— А, да. Бабушка прислала альбом. Я подумал...

— Зачем?

— Ну... чтобы помнил. Школу...

— Это что? — спросил Оливер указывая на собачку.

Освальд посмотрел на собачку. И тут его осенило.

Он же ребенок, — подумал тот. — Ему восемь лет. Он маленький. С ним надо играть. Надо показать, что я свой, что я веселый, что со мной интересно.

Он шагнул вперед, схватил собачку, поднял ее.

— Смотри, кто у меня есть! — сказал он бодрым, почти мультяшным голосом. — Это тебе! Смотри, какая!

Он помахал собачкой, заставив ее лапку двигаться, будто она машет.

— Привет! — сказал он писклявым голосом, изображая собаку. — Я твой новый друг! Давай дружить!

Оливер смотрел на это представление.

Лицо у него было такое, будто он увидел что-то очень противное. Губы сжались, брови сошлись к переносице.

Освальд продолжал махать собачкой, чувствуя, что что-то идет не так, но не понимая, что именно.

— Ну как? — спросил он уже своим голосом. — Нравится?

Оливер молчал. Потом медленно подошел.

Освальд смотрел на него с надеждой. Ну, может, он просто стеснительный. Может, сейчас возьмет игрушку, и все будет хорошо. Дети любят игрушки. Все дети любят игрушки. Даже такие... такие...

Оливер подошел вплотную. Посмотрел на собачку. Посмотрел на Освальда. И с силой ударил его по рукам.

— Ай! — он выпустил игрушку.

Собачка упала на пол. Оливер посмотрел на нее, потом снова на Освальда. И улыбнулся. Не той улыбкой, которую ждал отец. А такой... гадкой. Довольной.И побежал.

Освальд стоял посреди комнаты глядя, как его сын — его маленький, восьмилетний сын, который только что приехал, — выбегает в коридор, пробегает пару метров, останавливается и оборачивается.

— Медленно, — сказал Оливер. — Вы очень медленно соображаете.

И коротко засмеялся.

Освальд стоял, глядя на пустой коридор.