Душа Сталина в тело Ельцина

Сергей Свой

Душа Сталина в тело Ельцина

Название: Душа Сталина в тело Ельцина

Автор(-ы): Сергей Свой

Ссылка: https://author.today/work/601965

Глава 1

За пределами времени

Смерть оказалась совсем не такой, как представляли люди.

Не было ни тоннелей света, ни райских врат, ни адского пламени.

Было только внезапное исчезновение времени.

В один миг существовала боль умирающего тела.

В следующий — не существовало уже ничего.

Ни тела.

Ни боли.

Ни самого понятия расстояния.

Однако сознание осталось.

Именно это удивило его больше всего.

Он не дышал.

Не видел.

Не слышал.

Но продолжал существовать.

Некоторое время — если слово «время» здесь вообще имело смысл — вокруг царила абсолютная пустота.

Потом она начала меняться.

Не постепенно.

Сразу.

Словно кто-то открыл невидимую дверь.

Перед сознанием возникли трое.

Иосиф Виссарионович сразу понял, что слово «люди» здесь неприменимо.

Они не имели возраста.

Не имели пола.

Не имели даже постоянной формы.

Их очертания непрерывно менялись.

Иногда они напоминали людей.

Иногда звёзды.

Иногда бесконечно сложные структуры из света.

Но при этом почему-то воспринимались как личности.

Трое.

Всегда трое.

Первый излучал спокойствие.

Второй — движение.

Третий — волю.

Именно волю.

Настолько сильную, что рядом с ней даже самые властные правители Земли показались бы детьми.

Никто не говорил.

Однако смысл возникал сам.

Сразу внутри сознания.

Без слов.

Без звуков.

Без необходимости что-либо объяснять.

Иосиф Виссарионович почувствовал, что его рассматривают.

Причём рассматривают полностью.

Не лицо.

Не память.

Не поступки.

А всего целиком.

Так, как человек рассматривает чертёж машины.

До последнего винта.

До последней царапины.

Наконец пришла первая мысль.

Не вопрос.

Не утверждение.

Просто знание.

«Твоя работа закончилась.»

Он усмехнулся.

Вернее, попытался усмехнуться.

Тела ведь уже не было.

«Судить будете?»

Ответ пришёл сразу от всех троих одновременно.

«Нет.»

«Оценивать?»

«Нет.»

«Тогда зачем я здесь?»

В этот момент пространство исчезло.

Вернее, оно превратилось во что-то совершенно иное.

Перед ним возникла Земля.

Не шар в космосе.

Не карта.

А вся планета сразу.

Каждый человек.

Каждый город.

Каждая армия.

Каждая граница.

Каждый кабинет власти.

Каждый банковский счёт.

Каждая секретная служба.

Каждая ложь.

Каждое предательство.

Каждый подвиг.

Каждая надежда.

Всё одновременно.

Мозг живого человека не смог бы выдержать даже тысячную долю такого объёма информации.

Но здесь ограничений не существовало.

Поток данных обрушился на него мгновенно.

И он понял всё.

Сразу.

Одним ударом.

Увидел Советский Союз конца двадцатого века.

Увидел его силу.

Увидел его слабости.

Увидел миллионы честных людей, которые продолжали работать несмотря ни на что.

Увидел офицеров, учёных, инженеров, рабочих.

Увидел тех, кто ещё пытался сохранить страну.

Увидел и других.

Тех, кто уже делил её наследство.

Тех, кто строил планы будущего раздела собственности.

Тех, кто готовился стать хозяевами заводов, месторождений, банков и целых регионов.

Поток шёл дальше.

Гораздо дальше.

Он увидел политиков.

Генералов.

Партийных деятелей.

Будущих олигархов.

Будущих президентов.

Будущих миллиардеров.

Будущих нищих.

Увидел иностранных лидеров.

Руководителей разведок.

Финансистов.

Министров.

Королей.

Шейхов.

Премьер-министров.

Всех.

Без исключений.

Он видел не только лица.

Он видел мотивы.

Страхи.

Амбиции.

Жадность.

Преданность.

Сомнения.

То, что сами люди часто скрывали даже от себя.

Потом поток начал ускоряться.

Ещё быстрее.

Ещё.

Ещё.

Пока не превратился в сплошную реку истории.

Будущее.

Варианты будущего.

Развилки.

Вероятности.

Войны.

Революции.

Финансовые кризисы.

Технологические прорывы.

Распад государств.

Возникновение новых.

Всё это пронеслось сквозь него за мгновение.

И когда поток закончился, он вдруг осознал, что знает Землю девяностого года лучше, чем когда-либо знал собственный Советский Союз.

Гораздо лучше.

Наступила тишина.

Настоящая.

После океана информации она показалась почти оглушительной.

Тогда Третий впервые показал ему одного человека.

Плотного.

Высокого.

С характерным лицом.

Человека, которого он уже успел увидеть среди миллиардов других.

Бориса Николаевича Ельцина.

Иосиф Виссарионович некоторое время молчал.

Потом пришла одна короткая мысль.

Очень короткая.

Настолько короткая, что даже трое сущностей словно замерли.

Иосиф Виссарионович ещё не успел задать следующий вопрос.

Поток образов начался сам.

Без предупреждения.

Без подготовки.

Словно кто-то распахнул тысячи окон одновременно.

Он увидел Бориса Николаевича.

Сначала молодого.

Потом зрелого.

Потом стремительно набирающего политический вес.

Кадры сменялись с невероятной скоростью.

Заводские цеха.

Митинги.

Трибуны.

Аплодисменты.

Телекамеры.

Толпы людей.

И одновременно — растущее ощущение какой-то внутренней неустойчивости.

Словно в механизме, которому предстоит вести огромную машину через бурю, уже сейчас отсутствовали важнейшие детали.

Потом изображения изменились.

Перед ним возникли зарубежные поездки.

Переговоры.

Саммиты.

Протоколы.

Государственные визиты.

То, что в обычной жизни видели миллионы людей по телевизору.

И то, что обычно оставалось за кадром.

Сталин молча наблюдал.

Он видел, как вокруг президента крупнейшей державы мира работают десятки помощников, охранников, дипломатов.

Как целые делегации пытаются сглаживать неловкости.

Как государственная машина временами оказывается вынуждена исправлять последствия действий одного человека.

Некоторые эпизоды были почти комичными.

Если бы речь не шла о главе государства. А в этом случае, наверное минимум - стыдоба.

Другие выглядели откровенно тревожными.

Особенно тогда, когда решения, принимаемые в минуты слабости или эмоционального подъёма, касались миллионов людей.

Поток продолжал идти.

Теперь перед ним возникли уже не отдельные события.

А сама страна.

Советский Союз.

Огромный.

Сложный.

Противоречивый.

С десятками республик.

Тысячами предприятий.

Миллионами специалистов.

С колоссальной армией.

С ядерным щитом.

С промышленностью, которую строили поколения.

И одновременно — с нарастающим кризисом управления.

Он видел партийные кабинеты.

Министерства.

Военные округа.

Научные центры.

Заседания.

Споры.

Доклады.

Планы.

Страх.

Растерянность.

Амбиции.

Личные интересы.

Всё переплеталось в единую картину.

Некоторые люди пытались сохранить систему.

Некоторые хотели её изменить.

Некоторые мечтали использовать перемены в собственных целях.

А многие просто старались выжить.

Сталин долго молчал.

Настолько долго, что даже поток образов замедлился.

Наконец он обратился к троим.

Не словами.

Мыслью.

— И это вы называете управлением государством?

Ответ пришёл не сразу.

Сначала перед ним возникла ещё одна картина.

СССР начала девяностых.

Не как набор документов.

Не как статистика.

А как живой организм.

Огромный корабль посреди шторма.

Капитаны спорят.

Команда разделилась.

Пассажиры напуганы.

Одни предлагают менять курс.

Другие ломают руль.

Третьи уже делят спасательные шлюпки.

А шторм только усиливается.

— Мы называем это выбором, — ответили трое.

— Люди сами создают свою историю.

Сталин посмотрел на гибнущий корабль.

Потом на фигуру Бориса Николаевича.

Потом снова на троих.

И впервые за всё время после смерти почувствовал не удивление.

Не интерес.

Не любопытство.

А настоящее раздражение.

Очень знакомое раздражение человека, которому показывают проблему и одновременно запрещают её решать.

И тогда он задал вопрос:

— Хорошо.

Допустим.

Что именно вы хотите от меня?

На этот раз трое ответили одновременно.

И от их ответа пространство вокруг словно изменило форму.

— Мы хотим посмотреть, что произойдёт, если в точке распада окажется человек, который ненавидит распад.

И впервые за весь разговор Иосиф Виссарионович понял, что речь идёт вовсе не о прошлом.

А о будущем.

Некоторое время после вопроса Сталина трое молчали.

Если, конечно, к ним вообще можно было применить понятие молчания.

Потом Первый произнёс:

— Прежде чем принять решение, ты должен понять, куда именно попадёшь.

И пространство вокруг снова изменилось.

На этот раз перед Иосифом Виссарионовичем возник не человек.

Возник спектакль.

Огромный.

Мирового масштаба.

С миллиардом зрителей.

Он увидел телевизионные экраны.

Газетные полосы.

Новостные выпуски.

Кабинеты министров.

Президентские резиденции.

Посольства.

Штабы разведок.

Биржи.

Военные командные пункты.

И в центре всего этого — одного человека.

Бориса Николаевича Ельцина.

Сталин наблюдал.

Не события.

Реакцию на события.

Это было гораздо важнее.

Вот иностранные журналисты.

Они обсуждают очередной дипломатический скандал.

Спорят.

Строят догадки.

Пишут статьи.

Одни относятся к происходящему с недоумением.

Другие — с откровенной иронией.

Третьи начинают задаваться вопросом, насколько устойчиво государство, обладающее крупнейшим ядерным арсеналом планеты.

Картина сменилась.

Появились записи телекомпаний.

Фотографии.

Мемуары.

Воспоминания охраны.

Докладные записки.

Свидетельства дипломатов.

Статьи.

Интервью.

Книги.

Тысячи источников.

Не всегда согласных друг с другом.

Иногда противоречащих друг другу.

Но складывающихся в одну общую картину.

Иосиф Виссарионович видел западных лидеров.

Видел их улыбки.

Шутки.

Переглядывания.

Закрытые совещания.

Аналитические записки.

Оценки политиков и экспертов.

Многие из них воспринимали нового российского лидера как человека непредсказуемого.

Эмоционального.

Склонного принимать решения внезапно.

Иногда вопреки логике собственной системы управления.

Потом трое показали другое.

Не прессу.

Не слухи.

Последствия.

Перед Сталиным возникла карта огромной страны.

Предприятия.

Научные институты.

Военные заводы.

Конструкторские бюро.

Аэродромы.

Порты.

Шахты.

Энергетические системы.

То, что строилось десятилетиями.

И рядом возникали новые люди.

Будущие банкиры.

Будущие владельцы огромных состояний.

Будущие хозяева предприятий.

Будущие политические кланы.

Будущие медиаимперии.

Некоторые из них были талантливы.

Некоторые — энергичны.

Некоторые — откровенно циничны.

Но почти все чувствовали одно.

Приближение огромного передела.

Сталин смотрел молча.

Очень внимательно.

Так внимательно, как когда-то изучал карты фронтов.

Перед ним проходили фамилии.

Сотни.

Тысячи.

Политики.

Генералы.

Министры.

Экономисты.

Партийные функционеры.

Бизнесмены.

Журналисты.

Иностранные лидеры.

Главы спецслужб.

Руководители корпораций.

Каждый появлялся лишь на мгновение.

Но этого мгновения хватало, чтобы понять характер.

Амбиции.

Страхи.

Слабости.

Сильные стороны.

Потом поток ускорился.

И Сталин увидел самое важное.

Не людей.

Тенденцию.

Государственная власть слабела.

А влияние денег росло.

С каждым годом.

С каждым месяцем.

С каждым новым решением.

Некоторые пытались остановить этот процесс.

Некоторые ускоряли его.

Большинство просто плыло по течению.

Наконец поток остановился.

Перед ним снова стояли трое.

— Вы показали мне болезнь, — сказал Сталин. — Но ещё не показал пациента.

Второй ответил:

— Пациент — Россия.

Третий добавил:

— А болезнь намного старше любого из её правителей.

Сталин усмехнулся.

Впервые за всё время.

Жёстко.

Нехорошо.

Так, как умел только он.

— Значит, вы хотите отправить меня лечить империю, которая решила разобрать себя на части?

— Нет.

Ответ пришёл сразу.

— Мы хотим посмотреть, сможет ли она отказаться от этого решения.

После этих слов перед Иосифом Виссарионовичем впервые появился календарь.

Обычный.

Человеческий.

1990 год.

И он вдруг понял, что разговор подходит к концу.

А настоящие проблемы только начинаются.

Некоторое время Иосиф Виссарионович смотрел на цифры.

Всего четыре цифры.

Но за ними скрывалась целая эпоха.

Он уже видел её.

Видел начало и множество возможных концов.

Видел растерянность партийного аппарата.

Видел союзные республики, всё громче говорящие о суверенитете.

Видел экономику, которая ещё работала, но уже теряла управляемость.

Видел миллионы людей, не понимавших, что именно происходит со страной.

И самое главное — видел, что большинство из них ещё не считало катастрофу неизбежной.

Именно это его удивило.

Не кризис.

Кризисы он видел и раньше.

Не дефицит.

Не политическую борьбу.

Не национальные конфликты.

Всё это уже случалось в истории государств.

Удивляло другое.

Люди наверху словно перестали мыслить категориями государства.

Каждый говорил о чём-то своём.

О реформах.

О демократии.

О правах.

О рынке.

О свободе.

О собственности.

О власти.

Но почти никто не говорил о том, как сохранить страну.

Как единое целое.

— Они словно забыли главный вопрос, — произнёс Сталин.

— Какой? — спросил Первый.

— Что будет завтра.

Трое переглянулись.

Если это вообще можно было назвать взглядом.

Потом пространство вновь изменилось.

Теперь он оказался внутри огромного зала.

Точнее, внутри воспоминания.

Одного из тысяч.

Шум.

Разговоры.

Депутаты.

Камеры.

Журналисты.

Политики.

Сталин узнал Верховный Совет.

Он видел людей, которые были уверены, что создают новое будущее.

Каждый говорил правильные слова.

Каждый ссылался на народ.

Каждый обещал улучшения.

Каждый хотел перемен.

Но чем дольше он наблюдал, тем сильнее становилось ощущение странности.

Словно десятки человек одновременно обсуждали судьбу корабля, не интересуясь тем, останется ли корабль на плаву.

Одни спорили о распределении кают.

Другие — о цвете парусов.

Третьи — о правах пассажиров.

Но почти никто не занимался пробоиной ниже ватерлинии.

Картина исчезла.

На её месте появилась другая.

Завод.

Обычный советский завод.

Станки.

Рабочие.

Инженеры.

Конструкторы.

Начальники цехов.

Люди трудились.

Ругались.

Спорили.

Жаловались на снабжение.

На дефицит.

На начальство.

На жизнь.

Но завод работал.

Производил продукцию.

Выполнял заказы.

Жил.

Затем появились ещё десятки предприятий.

Сотни.

Тысячи.

По всей стране.

И вдруг поверх них наложилась другая картина.

Будущее.

Закрытые цеха.

Пустые корпуса.

Выбитые окна.

Ржавые станки.

Разобранное оборудование.

Заросшие железнодорожные пути.

Сталин резко повернулся к троим.

— Это неизбежно?

— Нет.

Ответ пришёл мгновенно.

— Это одна из вероятностей.

— И весьма вероятная, — заметил он.

Никто не стал спорить.

Некоторое время все молчали.

Потом Третий сделал нечто необычное.

Он не показал событие.

Не показал человека.

Не показал документ.

Он показал Бориса Николаевича Ельцина изнутри.

Не воспоминания.

Не биографию.

Не мысли.

Характер.

Перед Сталиным словно развернули сложнейшую схему.

Сильные стороны.

Слабые стороны.

Амбиции.

Упрямство.

Храбрость.

Импульсивность.

Способность идти напролом.

Способность вдохновлять людей.

И одновременно неспособность долго удерживать внимание на деталях управления.

Всё было перемешано.

Достоинства.

Недостатки.

Энергия.

Хаос.

Сталин долго изучал эту картину.

Очень долго.

Наконец произнёс:

— Любопытный выбор.

— Поэтому мы и предлагаем его тебе, — ответил Второй.

— Именно это тело?

— Именно это.

— Именно это время?

— Именно это.

Иосиф Виссарионович задумался.

В его памяти всё ещё стояли карты будущего.

Распадающиеся связи.

Ослабевающая власть.

Нарастающая борьба элит.

Миллионы людей, которые ещё не понимали, насколько близко подошли к краю.

Потом он посмотрел на троих.

— Если я соглашусь, будут ограничения?

Впервые за весь разговор Первый улыбнулся.

И от этой улыбки Сталину стало не по себе.

— Только одно.

— Какое?

— Ты попадёшь не в свой мир.

А в мир, который уже сделал первый шаг по другому пути.

— Иными словами?

— Ты не сможешь просто повторить прошлое своей страны.

Сталин медленно кивнул.

Это он понимал и без объяснений.

История никогда не повторялась буквально.

Она лишь меняла декорации.

И всё же впервые за весь разговор он почувствовал интерес.

Настоящий.

Живой.

Почти азарт.

Потому что перед ним лежала задача, которую он ещё никогда не решал.

Спасти страну, которая ещё не погибла.

Но уже начала верить в собственную гибель.

Сталин долго молчал.

Он смотрел на пространство вокруг себя, которое казалось одновременно пустым и бесконечным.

Трое сущностей наблюдали за ним, не вмешиваясь. Их присутствие ощущалось, как тяжесть воздуха — неизбежное и неоспоримое.

Наконец он заговорил, медленно, с той непоколебимой уверенностью, которая когда-то вызывала страх у генералов и министров:

— Покажите мне его. Покажите всё. Не абстракции, не общие картины. Его действия. Его ошибки. Его слабости.

Пространство вновь изменилось.

Перед Сталиным возник Борис Николаевич.

Не как президент, не как символ, а как человек — пьяный, резвый, непредсказуемый.

Он видел, как Ельцин на глазах у всего мира — журналистов, дипломатов, фотографов — позволяет себе невоздержанность. Как он в аэропорту США, перед моментом встречи с официальной делегацией, он спустившись по трапу, мочится на шасси авиалайнера - ведет себя откровенно несдержанно, игнорируя нормы приличия.Как в Сенате США, своего основного противника, он провозглашает:"Боже, храни Америку!"

Следом шли другие эпизоды:

Германия, вывод российских войск. Ельцин с красным лицом, очевидно "перебрав", пытающийся дирижировать оркестром, не видя нот, не слушая музыкантов. Канцлер и дипломаты стоят ошеломленные, а американский президент Клинтон смеется откровенно, не скрывая изумления.

Швеция. Публичное заявление о намерении сократить ядерные арсеналы на треть. Утверждение на грани безумства, произнесенное с пьяной уверенностью, которое заставляет местных дипломатов обмениваться недоуменными взглядами.

Черномырдин. Его премьер. Передача ядерных материалов своему основному противнику "за бесплатно", по сути, через официальные каналы — операция, кажется, заключенная в мгновение, но последствия которой будут оцениваться десятилетиями.И многие другие подобные эпизоды.

Все это мелькало перед Сталиным в ускоренном режиме, как непрерывный фильм, где каждый кадр несет в себе последствия.

Он ощущал хаос, энергию и непредсказуемость.

И, одновременно, видел последствия для страны: ослабление власти, растерянность элит, первые трещины в управлении, разрыв старых связей и рост новых, чуждых традициям и структурам прежнего государства.

Трое сущностей наблюдали.

Первый произнёс тихо:

— Это тело. Это время. Здесь ты сможешь испытать все свои навыки и всю свою волю. Здесь ты увидишь мир, который почти потерян, и людей, которые уже не знают, что такое ответственность.

Сталин молчал. Его глаза сжимались, словно пытаясь вместить всю картину сразу.

— И всё это… — начал он, — это только начало?

Второй кивнул:

— Только начало. Но самое главное — всё это видимо тебе. Каждое действие, каждая слабость, каждая возможность изменить ход событий.

Третий добавил:

— Мы показываем тебе будущее как тест. Ибо только тот, кто видит хаос и понимает последствия, способен его направить.

Сталин глубоко вдохнул.

Он ощутил в груди знакомую тяжесть. Ту, что была перед большими решениями, перед началом войны, перед отдачей приказа армии идти в бой.

И впервые за много лет после своей смерти он почувствовал не страх, а почти жажду действия.

Он медленно произнёс:

— Пусть будет так. Покажите путь.

И пространство перед ним вновь изменилось. Теперь вместо хаоса он увидел страну, которую предстоит привести к порядку, но которая сама еще не знает, что значит быть спасенной.

Глава 2

Москва встретила Иосифа Виссарионовича холодом раннего осеннего утра.

Он ощущал город по-новому — через тело, которое больше века спустя оказалось неожиданно живым, полным привычек и слабостей. Каждое движение, каждое слово давалось по-своему, как будто это не он управлял телом, а тело пыталось подчинить его.

Кремль, Красная площадь, шум машин и прохожих — всё это одновременно было знакомо и чуждо. Москва конца XX века несла в себе запах свободы и хаоса, обрушившегося на страну после десятилетий строгости и порядка.

Сначала Сталин с трудом усмирял поток воспоминаний и привычек Бориса Николаевича. Пьяные походы, вспышки гнева, неосторожные слова — всё это всплывало в теле нового хозяина. Внутри него разгорелся конфликт: методичная и хладнокровная логика Сталина сталкивалась с импульсивностью Ельцина, его привычками, быстрыми и резкими.

Но Москва требовала действия.

Он шел по коридорам Кремля, ощущая взгляд охраны, ощущая камеры и телефоны, которые фиксировали каждое слово и жест. В его руках были бумаги, подписанные уже другим руководством, отчеты о республиках, экономические сводки, планы приватизации. И все это было на грани хаоса: решения, принятые без анализа, обещания, данные без оглядки на последствия.

Сталин понял: чтобы удержать страну, ему нужно одновременно управлять этим телом и одновременно направлять хаос в русле порядка.

На встрече с министрами и депутатами он впервые почувствовал, насколько сильно отличается восприятие власти. Люди смеялись, спорили, прятали тревогу за официальными улыбками. Они видели Бориса, и не подозревали, что внутри него — другой хозяин, строгий, расчетливый, требующий дисциплины.

С каждым словом, с каждым взглядом, с каждым решением, которые он принимал, Москва реагировала. Шум улиц, работа заводов, новости, сплетни и слухи — все это немедленно отражалось в атмосфере города.

Сталин понял, что теперь ему предстоит не только понять страну, но и научиться управлять телом, которое одновременно желало делать одно, а он — совсем другое.

Это был первый день его правления внутри чужого тела. И уже сейчас было ясно: хаос нельзя будет просто игнорировать.

Он закрыл глаза на минуту и почувствовал ритм Москвы. Этот ритм был странным, резким, непредсказуемым — почти как сам Борис Николаевич. Но теперь он принадлежал Сталину.

Сталин открыл глаза и почувствовал, как тело, в которое он только что вселился, просыпается с дрожью и нескрываемым волнением. Оно тянулось к привычным жестам: к чашке кофе, к бумагам, к телефону на столе. Но привычки были не его. Он чувствовал каждое движение как отдельный узел противоречий, каждое слово, которое собиралось вырваться наружу, как маленькую бомбу, готовую взорваться.