Попаданка в чужую ширинку

Попаданка в чужую ширинку

Глава

Название:Попаданка в чужую ширинку

Автор(-ы):Таша Фокс

ПРОЛОГ

Осторожно: в этой книге нет серьезных бояр, нет героических нагибаторов и нет девушек, которые ждут, когда их заметят. Есть попаданка, которая очень хотела просто почитать глупую боярку на ночь. Но судьба решила иначе.

«Попаданка в чужую ширинку: хроники бояр-аниме.

Или как я нечаянно разрушила гарем, патриархат и самооценку одного барона».

Эта книга — пародия на штампы жанра и не претендует на оскорбление конкретных авторов. Но если вы узнали себя в бароне с разрушенной самооценкой — возможно, это повод задуматься.

От автора:

Меня зовут Татьяна, мне тридцать пять, я не замужем. Живу одна, работаю, в свободное время читаю фэнтези и иногда пытаюсь писать сама.

Когда я натыкаюсь на очередную боярку с гаремом, у меня дёргается левый глаз. Но вместо того чтобы просто злиться в комментариях, я решила… написать такую же. Только наоборот. Пародию с девушкой в теле княжича. Потому что кто, как не женщина, знает, чего не хватает мужским героям? Души. Эмпатии. И нормального разговора с женщиной, где она не просто фон для очередной батальной сцены.

Мою героиню зовут Вика. Ей двадцать пять, она айтишница, интроверт и большая любительница боярок. Однажды она ляпнула фразу «хоть бы раз попаданка в мужика попала» — и боги её услышали. Что из этого вышло — читайте ниже. Предупреждаю: будет смешно, местами абсурдно, и ни один барон не пострадал. Ладно, один всё же пострадал. Но он сам виноват.

ПРОЛОГ. Тот самый вечер, когда Вселенная решила: «А почему бы и нет?»

Знаете это чувство, когда ложишься спать, и в голове крутится только одно: «Главное — не попасть в книжку»? Вот у меня так и было. Честное слово. Я, Вика, двадцати пяти лет от роду, айтишница-интроверт, хозяйка рыжего наглеца Персика и большущая любительница дешёвых бояръ-аниме-новелл, лежала в кровати и в двадцать третий раз давала себе зарок: «Всё, это последняя глава, и спать».

В телефоне светился синим экран. Очередной «Князь Тьмы: Начало». Очередной попаданец-спецназовец в теле хилого княжича. Он уже успел нагнуть трёх врагов, влюбить в себя пятерых девственниц (одна непременно с лиловой чёлкой и мечом наперевес) и построить банную империю в отдельно взятом княжестве. Диалоги были примерно уровня «Ты заплатишь за дерзость, щенок!» — «Нет, это ты заплатишь. Золотом. И кровью».

— Почему они все разговаривают, как будто им в детстве вместо азбуки выдали устав караульной службы? — пробормотала я в потолок. Потолок, кстати, был так себе. Натяжной, белый, с дурацким желтым пятном от прошлогодней протечки. — И зачем ему пять жён? Он хотя бы имена их помнит? Хоть одну по имени назвал за триста глав? Нет! «Женщина, подай вина». Женщина! У неё, может, диссертация по боевой магии, а ты её к кувшину приставил.

Персик, рыжий комок шерсти, занимавший три четверти подушки, даже ухом не повёл. Спал. Его вообще никогда не волновали мои душевные терзания. Ему было плевать, когда меня бросил гражданский муж. Ему было плевать, когда на работе сказали, что я «недостаточно проактивна». И сейчас, пока я тут, понимаете ли, переживаю за судьбы всех безымянных гаремных девиц этого мира, Персик демонстративно перевернулся на спину, раскинув лапы, и захрапел с подвыванием.

— Вот скажи, Персик, — я ткнула пальцем в рыжий бок (кот приоткрыл один глаз, полный вселенского презрения), — ну почему автор не видит, что это смешно? Почему все героини, даже боевые магички, к середине книги рыдают в подол и ждут, когда князь их заметит? Почему нельзя сделать нормальную героиню? Или, — меня вдруг осенило, — почему нельзя закинуть героиню в тело мужика? А? Чтобы она на своей шкуре поняла, каково это — управлять гаремом. Посмотрела бы я, как она эти штаны задом наперёд натягивает.

Кот зевнул так широко, что чуть не вывихнул челюсть. По комнате поплыл запах кошачьего корма. За окном мерно гудели провода. Романтика.

Я вздохнула, ткнула в экран, пролистывая бесконечное описание «стальных мышц» князя (серьёзно, автор, стальных? Из какого сплава? Нержавейка?), и пробормотала:

— Вот бы хоть раз попаданка в мужика попала. Хоть разочек. Чтоб не этот гарем, а чтобы она сама...

Телефон пиликнул. Тот самый мерзкий звук, с которым садится батарея. Экран погас. Комната утонула в темноте. И тишина вдруг стала такой густой, будто её можно было резать ножом. Даже Персик перестал храпеть.

Где-то на задворках сознания мне послышалось что-то вроде смешка. Такого, знаете, довольного, вселенского. Как будто кто-то наверху, заведующий галактическим театром абсурда, потёр ладошки и сказал: «Заявка принята. Оформляем. Подпись. Печать».

А потом стало очень темно.

ГЛАВА 1. Та самая ширинка

Проснулась я от того, что мне было жёстко. Не как «ой, спина затекла после сна на неудобной подушке» — а капитально жёстко. Будто меня уложили на деревянную доску, застеленную мешковиной, и забыли сверху положить нормальный матрас. В носу свербело от запаха воска и старого, пыльного дерева, словно я ночевала в бабушкином сундуке, который не открывали лет сто пятьдесят.

Я открыла глаза.

Потолок надо мной был... не мой. Слишком высокий, с лепниной и завитушками. По углам, тускло освещённые луной, пухлые гипсовые ангелочки смотрели на меня с таким выражением, будто знали какую-то гадость и еле сдерживали хихиканье. У меня дома потолок — ровная белая натяжка с предательским жёлтым пятном. И никаких ангелочков.

— Что за...— начала я и подавилась воздухом.

Из моего горла вырвался бас. Низкий, густой, с лёгкой хрипотцой. Не мой голос. Мой голос — обычный, женский, довольно писклявый, когда я волнуюсь. А этот... Этот голос звучал так, будто я всю жизнь курила папиросы и пела в хоре имени Пятницкого.

— Что за хрень? — прошептала я, и бас завибрировал где-то в грудной клетке, широкой и плоской.

Я села. Одеяло сползло, и в холодном лунном свете я увидела себя.

Грудь. Её не было. Вообще. На её месте красовалась абсолютно плоская мужская грудная клетка. И на этой грудной клетке росли волосы. Редкие, тёмные. У меня, Вики, не растут волосы на груди. Даже когда я забываю купить крем для депиляции. Это медицинский факт.

— Ма-а-а-мочка, — сказала я басом, не сводя глаз с этого безобразия.

Руки потянулись ниже, к животу, к бёдрам. И тут, прости господи, я заглянула под одеяло. То, что я там увидела, заставило меня зажать рот рукой — чужой, между прочим, рукой, с длинными пальцами и мозолями на подушечках — и издать звук, похожий на сдавленный хрип чайки.

Ширинка! У меня теперь была ширинка! И всё то хозяйство, которое к ней по определению прилагается. Конструкция, прямо скажем, незнакомая. Чужая. Инопланетная.

Крик я всё-таки сдержала. Но это был тот ещё подвиг.

— Так, спокойно, — зашептала я, раскачиваясь на этой дубовой кровати с балдахином. — Вика. То есть, Дима. То есть, как?.. Я — попаданка. В книжку. В ту самую. В «Князя Тьмы», что ли? Или в какую-то другую? Боже, я же даже не дочитала! Я не знаю финала!

В голове что-то щёлкнуло, будто переключился рубильник, и из каких-то тёмных закромов чужой памяти хлынули картинки, имена, запахи. Княжич Дмитрий. Младший сын разорившегося рода Волконских. Семнадцать лет. Магии — кот наплакал. На турнир, который должен был состояться сегодня утром, он благополучно проспал. Друзей нет, врагов — хоть отбавляй, невесты от него разбегаются. В общем, классический представитель вымирающего вида «неудачник поневоле».

— Прекрасно, — выдохнула я, свешивая босые ноги с кровати. Ноги тоже были чужие. Слишком длинные, с выступающими щиколотками. — Из всех возможных вариантов... Из всех этих распрекрасных императоров, магистров и владык демонов... Я попала в тело того самого парня, которого даже слуги не боятся. Спасибо, Вселенная. Огромное спасибо. Ты очень смешная.

Я неуклюже сползла с кровати и запуталась в длиннющей ночной рубахе. Холодный пол обжёг ступни. Пошатываясь, я подошла к мутному зеркалу в тяжёлой деревянной раме.

Из зеркала на меня смотрел бледный, слегка помятый юноша с тёмными взлохмаченными волосами. Под глазами залегли тени — видимо, княжич тоже не особо высыпался. Скулы острые, губы сжаты в тонкую линию. В глазах застыло выражение вселенской обречённости. Как у Персика, когда я ему в четвёртый раз за утро насыпаю корм, а он хотел другого.

— Ну, привет, Дима, — сказала я своему отражению. Отражение в ответ печально моргнуло. — Будем жить вместе.

За дверью послышались торопливые шаги. А потом тонкий, какой-то даже извиняющийся голос произнёс:

— Княжич! Княжич, вы проснулись? Батюшка велели вас будить. Там это... Сваты приехали. Третий раз за месяц! Грозились, ежели вы опять смотреть невест не выйдете, обидятся и объявят кровную обиду.

Я тяжело вздохнула. Этот низкий, вибрирующий звук снова показался мне чужим и неправильным. Но выбирать не приходилось.

— Какие, к лешему, сваты?! У меня тут кризис идентичности, а вы со сватами!

Голос за дверью дрогнул.

— Обычные, ваша милость. Говорят, дочь боярина Кривоногова. Агафья. Терпеливая, говорят. Две первые-то жёны от вас сбежали, так эта вроде как... Согласная.

— Согласная она, — проворчала я, пытаясь отыскать в груде тряпок на стуле хоть что-то похожее на штаны. — Ещё бы. Загнали девку в угол и радуются. Ладно! — крикнула я громче, снова чуть не сорвав горло на этом жутком басе. — Передай, что я сейчас выйду. Только штаны найду и попытаюсь не умереть от абсурда происходящего.

За дверью что-то хрюкнуло. То ли подавились смехом, то ли просто икнули.

Штаны нашлись. Но, как показала практика, надеть их, когда ты понятия не имеешь, как анатомически устроено твоё новое тело — тот ещё квест. Я трижды запнулась о собственные ноги, дважды приложилась локтем о столбик балдахина и один раз чуть не выбила себе глаз, пытаясь застегнуть ремень, который, как выяснилось позже, был от другого костюма.

В зеркале отразился тощий, слегка взъерошенный парень в рубашке наизнанку и штанах, которые определённо сидели не так, как задумывал портной.

— Это новая мода, — сказала я отражению. — Мода будущего. Ты просто не в курсе, Дима.

Отражение снова моргнуло. Печально. Видимо, Дима был в курсе всего.

Наконец, кое-как пригладив волосы пятернёй и решив, что утренний макияж мне теперь не грозит (хоть одна хорошая новость!), я глубоко вздохнула, привыкая к ощущению того, как поднимается эта плоская, чужая грудь, и распахнула дверь в коридор.

В коридоре стоял давешний слуга — парнишка с лицом циника и бывалым взглядом человека, который подавал княжичу утку и видел, как тот роняет её на пол, на стол и себе на колени. Он окинул меня быстрым, профессиональным взглядом и доложил:

— Рубашка наизнанку, ваша милость.

— Знаю, — отрезала я басом. — Это отвлекающий маневр. Чтобы враг запутался. Как тебя, кстати?

Парень удивлённо приподнял бровь, но быстро взял себя в руки.

— Федька. Вы же сами меня вчера по голове треснули за то, что я вам горячий сбитень принёс, а не холодный квас.

В голове что-то щёлкнуло — и воспоминание послушно всплыло. Княжич кидается кружкой в Федьку. Содержимое летит во все стороны. Кружка разбивается. Княжич плачет. Полчаса. В семнадцать лет.

— О господи, — пробормотала я и посмотрела на Федьку почти с нежностью. — Прости, Федька. Я вчера был... Не в себе.

— Да вы и сегодня не особо-то и в себе, — философски заметил тот, но тут же осёкся. — То есть, вы в себе, но... Странный. Как обычно, в общем.

— Вот и славно. Тогда план такой. Ты ведёшь меня на этот чёртов завтрак. По пути рассказываешь, кто там будет, как кого зовут и сколько у меня этих... невест в анамнезе. И стараешься не удивляться. Спойлер: я буду страннее, чем обычно. Сильно страннее.

Федька обречённо кивнул и двинулся вперёд по тёмному коридору, увешанному гобеленами с сомнительными сценами охоты. Я шагнула за ним и тут же споткнулась о край ковра. Длинные ноги слушались плохо, а центр тяжести, видимо, сместился куда-то в район солнечного сплетения. Я взмахнула руками, попыталась ухватиться за гобелен, на котором олень навеки застыл в прыжке, но промахнулась, сшибла с подставки какой-то прадедовский шлем (тот с гулким грохотом покатился в темноту), и если бы не железная хватка Федьки, который поймал меня за локоть, въехала бы носом прямо в стену.

— Ваша милость... — начал он осторожно.

— Я знаю, — выдохнула я, пытаясь восстановить дыхание. — Ты сейчас скажешь «грациозны как лось», но, пожалуйста, молчи. Просто веди меня к столу. Там разберёмся. Там... эти. Сваты. И невеста. И батюшка.

И, кажется, тот самый патриархат, который я так мечтала развалить, мысленно хихикаю про себя. Только сейчас он вдруг показался мне не смешным мемом, а вполне реальным мужиком с бакенбардами, который сидит внизу и ждёт, когда сын женится в третий раз.

Федька бросил на меня короткий сочувствующий взгляд, в котором читалось: «Да уж, денёк будет тот ещё».

— Идёмте, княжич. Только вы это... Штаны бы переодеть. Они у вас задом наперёд.

Я опустила взгляд. М-да. Действительно.

— Отвлекающий маневр номер два, — буркнула я, но поправлять ничего не стала. Слишком много чести. — Пошли.

И я, всё ещё нетвёрдой походкой, но с гордо поднятой головой, двинулась в сторону лестницы. В конце концов, подумала я, кто из великих реформаторов не попадал впросак в первые же минуты? Главное — сохранять лицо. Ну, или хотя бы делать вид, что так и было задумано.

А про себя я уже прикидывала, с чего начать разговор с этой беднягой Агафьей. Кажется, у нас, двух девиц в боярском тылу, намечается много общих тем для разговора. И если уж судьба закинула меня в это тело, в этот дом и в эти нелепые штаны, то гаремом здесь будет даже не пахнуть. Разве что словом, которое я буду повторять с исключительно ироничной интонацией, пока до всех них не дойдёт.

Глава 2. Завтрак, который я никогда не забуду (как ни старайся)

Коридоры родового поместья Волконских оказались тем ещё лабиринтом. Пока мы шли, Федька успел ввести меня в курс дела тоном заправского гида-экскурсовода, у которого самая убогая группа за сезон.

— Значить так, ваша милость, — бубнил он, пока мы петляли мимо пыльных доспехов и портретов суровых предков, — за столом будут: их сиятельство батюшка ваш, князь Всеволод Олегович, в настроении среднем. Вчерась ему сказали, что налоги опять подняли, так что он зол, как вепрь. Рядом с ним — барон Толстосуб. Он наш сосед и по совместительству кредитор. С ним лучше не спорить: у него одышка и золота больше, чем у нас тараканов. И будет ещё та самая невеста.

— Агафья? — уточнила я, всё ещё пытаясь не запнуться о собственную ногу.

— Она. — Федька как-то странно хмыкнул. — Дочь боярина Кривоногова. Две первые ваши жёны, ну, вы сами помните: одна сбежала с конюхом через неделю после венчания, вторую вы сами сплавили монастырю. А эта, — он понизил голос, — терпеливая. Ей, говорят, всё равно за кого, лишь бы из дому уйти. Тик у неё лицевой и характера кроткого. Мышей, говорят, ловит, если попросить.

— Она что, кошка?! — возмутилась я шёпотом. — Какие мыши? Ты можешь нормально о девушке говорить?

— Так я ж и говорю нормально... — обиделся Федька. — Вы сами просили.

Я вздохнула так глубоко, что чужая грудная клетка заскрипела. Ладно, этому миру ещё только предстоит узнать, что такое феминистская повестка.

Мы наконец добрались до дверей в столовую. Высокие, дубовые, с резными виноградными гроздьями, они выглядели как врата в ад. Внутри уже слышался гул голосов.

— Ну, с Богом? — спросил Федька, косясь на меня.

— С Персиком, — поправила я. — То есть, с чёртом. Давай.

И мы вошли.

В нос ударил запах жареного сала, кваса и чего-то сладковатого, напоминающего печёные яблоки. За длинным столом, уставленным блюдами с пирогами, заливным и холодцом, восседали двое мужчин и одна девушка.

Батюшка, князь Всеволод Олегович, выглядел ровно так, как я себе и представляла: медвежья стать, бакенбарды а-ля Лев Толстой в период загула, красное лицо и взгляд, которым обычно сверлят дыры в бюджете. Он даже не обернулся, когда я вошла, только махнул рукой с зажатой в ней кружкой.

— Опаздал! — рявкнул он, не оборачиваясь. — Жри давай. И скажи вот барону, что род наш не настолько нищ, чтобы переписывать на него восточные угодья.

Барон Толстосуб, который сидел справа, представлял собой идеальный образец местной аристократии: мужик в золотом камзоле, который трещал по швам на животе, с перстнями на пухлых пальцах. Он уплетал пирожок с такой скоростью, будто за ним гнались. На меня глянул мельком и тут же вернулся к еде.

И, наконец, она. Агафья.

Девушка сидела с самого краю, сжавшись в комочек. Тощая, бледная, с огромными печальными глазами, она бессмысленно ковыряла ложкой в тарелке с кашей. Каша, похоже, остыла ещё до того, как её подали. Светлые волосы убраны под простой платок, платье тёмное, закрытое. И правда, бедняжка: всё в её виде кричало «заберите меня отсюда».

Я шагнула вперёд, намереваясь поздороваться максимально нейтрально, но, как обычно, споткнулась о край ковра и с грохотом впечаталась бедром в угол стола. Кубки зазвенели, барон подавился, а батюшка наконец обернулся.

— Ты ещё и пьян с утра?! — взревел он.

— Нет! — гаркнула я басом, отчего сама чуть не оглохла. — Я трезв... трезва... Трезвый я. Просто... — я лихорадочно искала оправдание и наконец выпалила первое, что пришло в голову, — медитировал. Перед едой. Полезно для мануальных чакр.

Повисла тишина. Даже муха, которая до этого билась в окно, кажется, подвисла в воздухе, чтобы послушать продолжение бреда.

— Для чего? — батюшка наморщил лоб. — Это что ещё за ересь?

— Из столицы привезли, — быстро нашлась я. — Новое веяние. Магическое. Помогает лучше управлять... ну... телом. В общем, я сел. На стул. И буду завтракать.

Я плюхнулась на предложенное место рядом с бароном. Штаны, надетые задом наперёд, предательски врезались в стратегически важное место, но я героически промолчала. Только чуть подвинулась, пытаясь найти менее травматичную позу.

Агафья бросила на меня короткий взгляд из-под ресниц и тут же уткнулась в тарелку. Но я успела заметить: взгляд был не испуганный. Скорее, любопытный. И ещё — у неё действительно слегка подёргивался левый уголок глаза. Бедный, замученный ребёнок.

— Кхм, — прокашлялся барон, откладывая надкушенный пирожок. — Дмитрий, Всеволод Олегович, давайте ближе к делу. Сваты ждут. Я, как представитель заинтересованной стороны, должен напомнить, что Кривоноговы — род хоть и не богатый, но с историей. А у Агафьи приданое есть. И немалое.

— И что? — я взяла с тарелки яблоко и картинно надкусила. Получилось громко и хрустко. — Я не женюсь.

Барон снова поперхнулся, на этот раз воздухом.

— Но как же?.. Третья попытка! Дмитрий, одумайтесь! Роду нужны наследники, а вам — жена! Вы посмотрите на неё: тихая, кроткая, всё понимает. Даже мышей ловит!

— Почему все постоянно заводят про этих мышей?! — не выдержала я и с грохотом опустила кулак на стол. Кружки зазвенели, с заливного сползла веточка укропа. — Агафья — девушка, а не кошка! Хватит уже! Может, она вообще стихи пишет или вышивает смерть-крестиком, а вы с мышами!

Агафья подняла голову. В её глазах мелькнуло что-то, что я сперва приняла за испуг, но нет. Это было удивление. Пополам с робкой надеждой.

— Ты это... Димка... — батюшка отставил кружку и посмотрел на меня в упор. Тяжёлый взгляд. Изучающий. — Ты случаем не хвораешь? Чего это ты девиц защищаешь? Обычно ты от них бегаешь, как от чумы.

— Я не бегаю, я... — я замялась. — Я пересмотрел свои взгляды. На жизнь. И на брак. И на гарем в целом. Это устаревшая модель социальных отношений, основанная на патриархальной эксплуатации женского ресурса.

В комнате повисла абсолютная тишина. Батюшка моргал, явно переваривая слова «ресурс» и «эксплуатация». Барон открыл рот и забыл закрыть. А Агафья... Агафья вдруг тихонько хихикнула и тут же зажала рот рукой, будто сама испугалась своей смелости.

— Дмитрий... — начал батюшка, собираясь с мыслями. — Ты говоришь, как баба какая-то. Или как книжник. А книжников у нас не любят. Ты, часом, вчера не приложился головой о перила? Федька сказывал, ты упал, когда этого своего кошака перешагивал.

— Упал, — честно призналась я. — Но приложилась... приложился я удачно. Как раз то место, что отвечает за критическое мышление, активировалось.

Батюшка хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнула посуда.

— Хватит молоть чушь! Сваты ждут ответа! Ты женишься на Агафье, и точка! Или я лишу тебя наследства, выделю долю, и можешь катиться на все четыре стороны со своим котом и дурацкими словечками. Ты мужик, твоё дело — продолжать род и не позорить фамилию.

И тут я совершила то, о чём, наверное, буду жалеть. Но вспомнила, как сама в двадцать лет уходила от навязанных родителями женихов, как рыдала в подушку от бессилия и как поклялась, что больше ни одна живая душа не будет решать, за кого ей выходить.

Я встала, поправила дурацкую рубашку (наизнанку, чтоб её) и посмотрела прямо в красное лицо батюшки.

— А вот и не женитесь, — сказала я твёрдо, стараясь, чтобы бас не дрожал. — То есть, я не женюсь. Ни на Агафье, ни на какой другой невесте. А если вы хотите продолжения рода — сами и женитесь. Или барон, вон, свободный мужчина. А я... — я выдохнула. — Я лучше чаю выпью.

И, не давая никому опомниться, схватила с графина какую-то тёмную жидкость, налила себе в кружку и залпом осушила.

Это был не чай. Это был тот самый сбитень. С перцем, хреном и, кажется, чистейшим адским пламенем вулканического происхождения. Горло тут же обожгло так, будто я решила проглотить раскалённую кочергу. Глаза заслезились, из ушей, кажется, пошёл пар. Я закашлялась, замахала руками, сшибая со стола чью-то ложку, и если бы не Федька, который каким-то чудом метнулся и подал мне кружку с водой, я бы, наверное, испепелилась там же, на стуле.

— Гха-а-а! — прохрипела я, хватая ртом воздух. — Что это за отрава?!

— Наш фамильный сбитень, — невозмутимо сообщил батюшка, который с интересом наблюдал за моими мучениями. — Его ещё мой дед гнал. Кого хочешь на ноги поставит. Даже покойника, говорят, поднимал.

— Приводите... покойника... — простонала я, утирая слёзы. — Пусть женится... Я не могу...

Агафья вдруг тихо прыснула, прикрываясь салфеткой. Её плечи затряслись от беззвучного смеха. Батюшка повернулся к ней, потом ко мне, потом обратно. Видимо, такого бедлама эти стены не видели с момента последней попойки деда.

— Ладно, — вдруг сказал он, шумно выдыхая. — Чёрт с тобой. С Агафьей погодим. Но ты, — он ткнул в меня пальцем, — ты мне объяснишь, что с тобой стряслось. И куда девался мой прежний оболтус-сын, который боялся слово поперёк сказать.

— Обязательно объясню, — пообещала я, всё ещё хрипя и вытирая катящиеся градом слёзы. — Но позже. Сейчас мне надо... проветриться. И, кажется, заново научиться дышать.

Я встала, собираясь с достоинством выйти из-за стола (достоинство по дороге потерялось где-то под ножкой стула), и тут Федька, который всё это время стоял у дверей с лицом человека, присутствующего при крушении империи, вдруг откашлялся и произнёс:

— Ваша милость, там... э-э... во дворе. Вы только не волнуйтесь...

— Что там ещё? — устало спросила я. — Император приехал? Или кредиторы?

— Хуже, — прошептал Федька. — Там демон.

Я замерла. Барон Толстосуб, который как раз решил добить пирожок, подавился в четвёртый раз и начал мелко икать. Батюшка схватился за сердце.

— Какой... какой ещё демон?! — просипел он.

— Огромный, чёрный, — доложил Федька, не сводя с меня расширенных глаз. — Похож на вашего кота Барсика. Только... размером с телёнка. И с крыльями. Сидит прямо на колодце и, кажется, умывается.

Я опустила взгляд под стол, куда по привычке закинула бы Персика, если бы это был мой мир. Пусто. Чёрного кота там не было.

— Та-а-ак, — протянула я, и мой новый, всё ещё чужой бас прозвучал обречённо. — Похоже, я не просто попала в книжку. Я попала в книжку, где мой кот — демон. Блеск. Просто блеск. Мама, роди меня обратно.

Батюшка крякнул, барон перекрестился, Агафья прижала руки ко рту, а я, превозмогая жжение в горле, направилась к выходу. Смотреть, что там за демон. Потому что, знаете, когда ты уже один раз за утро обнаружила в своих штанах нечто, чего там быть не должно, каким-то демоном тебя не запугать. По крайней мере, пока.