K.E.L.: Держи чувства взаперти

A. Noir

K.E.L.: Держи чувства взаперти

Глава 1

Май, 2017. Москва. Старый Арбат

Кафе на Старом Арбате было из тех, куда заходят без особого повода — просто потому, что по дороге. Узкое, тёплое, с окнами почти в пол и лёгким запахом кофе, который держался в воздухе даже тогда, когда чашки уже были пусты. За стеклом шла арбатская жизнь: кто-то играл на гитаре, кто-то спорил о маршруте, кто-то просто шёл, не торопясь.

Аня сидела у окна, поджав под себя ногу. Светлые волосы мягко спадали на плечи, она время от времени убирала прядь за ухо — жест привычный, почти машинальный. На столе перед ней лежал тонкий блокнот, раскрытый на середине, и распечатки с репликами на французском, исписанные карандашом. Она явно не могла оставить работу даже на этот вечер.

— Ты вообще умеешь просто сидеть? — спросила Женя, глядя на блокнот. — Без текстов, пометок и вот этого сосредоточенного лица?

Аня улыбнулась краем губ.

— Умею. Просто не сейчас.

Женя фыркнула и откинулась на спинку стула. Она выглядела расслабленно — тёмное платье, аккуратный макияж, длинные каштановые волосы, уложенные так, будто она не тратила на них больше пяти минут, но результат всё равно был идеальным.

— Значит, диагноз подтверждён, — сказала она. — Ты уже в Париже. Мысленно.

— Не начинай, — тихо ответила Аня, не поднимая головы.

— Я даже не начинала, — возмутилась Женя. — Я просто хочу понять: ты правда собираешься улететь во Францию на всё лето и не позволить себе вообще ничего лишнего?

Аня подняла на неё взгляд.

— «Лишнего» — это что, по-твоему?

— Ну, не знаю — Женя задумалась на секунду. — Кофе после репетиции. Разговоры не по делу. Кто-нибудь с акцентом.

— Жень.

— Ладно, ладно, — примирительно подняла руки Женя. — Я просто шучу. Почти.

Аня вздохнула и закрыла блокнот.

— Я еду работать. Серьёзно. Я международный культуролог. От меня зависит то, как французы воспримут мюзикл «Евгений Онегин» — это не шутки. Если я начну отвлекаться, всё развалится.

— Говоришь, как будто речь идёт о хирургической операции, — заметила Женя.

— Почти так и есть, — пожала плечами Аня. — Только вместо пациента — артист.

Женя усмехнулась.

— Ладно, тут спорить не буду. Я видела, как ты работаешь. Иногда мне кажется, что ты относишься к театральным постановкам серьезнее, чем к собственной жизни.

Аня посмотрела на неё чуть внимательнее.

— Это уже наезд?

— Это наблюдение, — спокойно ответила Женя. — Профессиональное.

Она сделала глоток кофе и добавила:

— Тем более странно, что ты едешь туда одна.

— А с кем мне ехать? — удивилась Аня.

— Ну — Женя пожала плечами. — С иллюзиями, например.

Аня усмехнулась.

— Они у меня давно закончились.

— Вот это меня и настораживает, — сказала Женя. — Обычно в твоём возрасте они только начинаются.

— Мне нормально, — ответила Аня. — Правда. Я не чувствую, что что-то упускаю.

— Ты всегда так говоришь, — вздохнула Женя. — А потом смотришь на людей таким взглядом, будто где-то внутри всё-таки пусто.

Аня отвернулась к окну.

— Я просто не хочу усложнять, — сказала она. — Мне и так хватает.

— Чего?

— Всего, — коротко ответила Аня.

Женя помолчала, потом мягко улыбнулась.

— Знаешь, я тебе даже завидую. Ты уезжаешь в город, где всё будет новым: язык, музыка, люди. А я останусь тут — править чужие треки и разруливать чьи-то истерики.

— Ты это любишь, — заметила Аня.

— Люблю, — не стала спорить Женя. — Но это не отменяет того, что у тебя сейчас старт чего-то важного.

Аня посмотрела на неё.

— Ты правда так думаешь?

— Да, — кивнула Женя. — И я почти уверена, что ты вернёшься другой.

— Я не планирую меняться, — сказала Аня.

— Никто никогда не планирует, — улыбнулась Женя.

Они замолчали. За окном гитарист сменил мелодию, и Аня поймала себя на том, что автоматически начала подбирать слова — мысленно, на французском.

— Слушай, — сказала вдруг Женя, — если ты всё-таки встретишь там какого-нибудь французика

— Жень, — устало перебила Аня.

— Я не говорю, что ты должна, — быстро добавила Женя. — Я просто прошу: не закрывайся сразу. Ладно?

Аня задумалась.

— Я попробую, — сказала она наконец. — Но ничего не обещаю.

— Вот и отлично, — кивнула Женя. — Для начала этого более чем достаточно.

Аня улыбнулась — уже чуть свободнее. Москва шумела за окном. Париж был впереди. И пока что ей казалось, что она держит всё под контролем.

Женя допила кофе и решительно отодвинула чашку.

— Так, — сказала она тоном человека, который сейчас будет читать инструктаж. — Раз ты всё равно не слушаешь мои намёки, давай по пунктам.

Аня насторожилась.

— По каким ещё пунктам?

— По выживанию во Франции, — спокойно ответила Женя. — Пункт первый: никакой влюблённости в первые две недели.

— Я вообще не планировала, — вздохнула Аня.

— Все так говорят, — отмахнулась Женя. — Пункт второй: если мужчина красиво поёт или играет — это не значит, что он надёжен.

— Это профессиональная деформация, — заметила Аня. — Я как раз работаю с такими.

— Вот именно, — кивнула Женя. — Ты их консультируешь, а не спасаешь.

Аня не удержалась и рассмеялась.

— Я никого не собираюсь спасать.

— Отлично. Пункт третий: не тащи работу в постель.

Аня поперхнулась.

— Что?!

— Тексты песен, Аня, — уточнила Женя с невинным лицом. — Я тебя знаю. Ты способна заснуть с карандашом в руке и проснуться с готовым куплетом.

— Это называется ответственность, — буркнула Аня.

— Это называется ты — зануда, — улыбнулась Женя.

Они переглянулись и одновременно рассмеялись — легко, по-дружески, как люди, которые слишком давно знают слабости друг друга.

— Ладно, — сказала Аня, — а ты что? Будешь тут сидеть и редактировать чужие альбомы, пока я буду есть круассаны?

— Не напоминай, — простонала Женя. — У меня как раз в июне два артиста и один продюсер с кризисом идентичности.

— Классика, — сочувственно кивнула Аня.

— Вот именно. Так что, если тебе вдруг станет слишком хорошо — пиши. Я буду завидовать молча.

Телефон Ани, лежавший рядом с блокнотом, коротко завибрировал. Она бросила взгляд на экран и замерла.

— Что? — тут же спросила Женя.

— Письмо, — сказала Аня и открыла сообщение. — От координатора.

Она пробежала текст глазами, и в лице что-то едва заметно изменилось — не радость, не страх, а концентрация.

— Ну? — нетерпеливо поторопила Женя.

— Всё подтверждено, — сказала Аня. — Репетиции начинаются почти сразу. Мюзикл. Работа с вокалистами. Много правок.

— То есть никакого «я приеду и буду привыкать»? — уточнила Женя.

— Никакого, — покачала головой Аня. — Сразу в процесс.

Женя усмехнулась.

— Ну вот. Ты даже не успеешь растеряться.

Аня задумалась на секунду.

— Это даже хорошо, — сказала она. — Когда есть чёткие рамки, проще не думать о лишнем.

— Ты опять за своё, — мягко сказала Женя. — Всё у тебя либо по нотам, либо никак.

— Зато работает, — ответила Аня.

— Пока, — добавила Женя.

Они поднялись почти одновременно. Женя накинула сумку на плечо, Аня аккуратно собрала блокнот и распечатки, проверила, всё ли на месте, как будто от этого зависело не только лето, но и что-то большее.

— Ты мне всё-таки пообещай одну вещь, — сказала Женя уже у выхода.

— Какую?

— Если вдруг поймёшь, что тебе там не по себе. Не закрывайся. Ладно?

Аня посмотрела на неё и кивнула.

— Напишу.

— Вот и договорились, — улыбнулась Женя. — А теперь иди. Париж тебя ждёт. Даже если ты этого не просила.

Они вышли на Старый Арбат. Воздух был тёплым, вечерним. Где-то снова заиграла музыка — на этот раз громче, увереннее.

Аня на секунду остановилась, прислушалась и почти автоматически подумала, как бы это перевести так, чтобы сохранилось дыхание фразы.

Она ещё не знала, что совсем скоро услышит другой голос. И что удержать всё под замком станет куда сложнее, чем ей сейчас казалось.

Глава 2

Июнь, 2017. Париж

В зале было полутемно — ровно настолько, чтобы сцена оставалась единственной точкой притяжения. Свет ложился мягко, без резких контуров, как будто берег дыхание актёра. Оркестр уже замолчал, но мелодия ещё держалась в воздухе — не звуком, а напряжением после него.

Дамьен стоял в центре сцены.

Высокий, подтянутый, с уверенной посадкой корпуса, он держался так, будто сцена была продолжением его тела. Тёмные волосы, слегка вьющиеся, были собраны назад небрежно, как это делают люди, которым некогда думать о причёске. Лицо — выразительное, открытое, с чёткой линией скул и живыми глазами, в которых сейчас было слишком много сосредоточенности для репетиции.

Последние строки он пел почти вполголоса — не для зала, для себя. Это была репетиция, не показ, но он всегда выкладывался одинаково.

— Encore une fois, — сказал режиссёр из темноты.

Дамьен кивнул, сделал шаг назад и начал снова. Голос лёг точно в мелодию — чисто, уверенно, с тем внутренним надломом, который нельзя выучить, но можно прожить. Он не играл Онегина — он в нём существовал.

Когда музыка стихла во второй раз, в зале повисла пауза. Потом кто-то хлопнул — одинокий, негромкий хлопок, больше похожий на жест, чем на аплодисменты.

— Достаточно, — сказал режиссёр. — Перерыв.

Дамьен сошёл со сцены, стянул с себя микрофон и, всё ещё на ходу, провёл ладонью по шее. Свет из зала подчеркнул тонкую линию пота у виска, напряжённые мышцы, живую усталость человека, который только что прожил чужую судьбу.

Он спускался по ступеням, привычно скользя взглядом по залу, и только у третьего ряда замедлил шаг.

Там сидел Каэль.

Он почти растворялся в полумраке — высокий, худощавый, с той сдержанной, собранной внешностью, которая не привлекает внимания специально, но удерживает его. Тёмные длинные волосы ниже плеч, аккуратно, но без старания уложенные, подчёркивали холодный оттенок кожи. Голубые глаза — спокойные, внимательные — следили не за сценой, а за тем, как звук ложится в пространство.

Руки в карманах куртки, плечи чуть опущены, будто ему было комфортнее занимать меньше места, чем он на самом деле занимал. Он выглядел как человек, привыкший быть не на виду — и именно поэтому заметный.

— Ты всё-таки пришёл, — сказал Дамьен, подходя ближе.

— Репетиции у тебя всегда были лучше премьер, — усмехнулся Каэль. — Меньше позы, больше правды.

Дамьен хмыкнул.

— Вот за это я тебя и ненавижу. Ты единственный, кто может сказать такое без последствий.

Каэль пожал плечами — движение сдержанное, почти ленивое.

— Профессиональная привычка.

Дамьен сел рядом, вытянул ноги, сцепил пальцы на затылке и на секунду закрыл глаза.

— Знаешь, — сказал он, не открывая их, — я всё ещё жалею, что ты больше не с нами.

Каэль повернул голову. Свет задел его профиль — чёткий, немного резкий, с линией челюсти, выдающей привычку держать всё под контролем.

— Скучаешь по моему перфекционизму?

— По твоему слуху, — поправил Дамьен. — Только ты умел так работать с мелодией, чтобы она не давила на голос. Всё остальное — компромиссы.

Каэль тихо усмехнулся.

— Я не жалею.

— Конечно, — кивнул Дамьен. — Ты теперь большой человек. Фильмы, реклама, бюджеты.

— Дело не в этом, — спокойно ответил Каэль. — Мне надоело писать музыку в стол. Делать идеально — и потом убирать в папку. А в кино — он сделал паузу, — там мои мелодии хотя бы живут. Даже если недолго.

— А театр? — спросил Дамьен, приоткрыв глаза. — Здесь они тоже жили.

— Здесь они ждали, — ответил Каэль. — А я устал ждать.

Дамьен посмотрел на него внимательнее — как смотрят не на друга, а на человека, которого давно знают и всё равно не до конца понимают.

— Ты стал резче.

— Я стал честнее, — сказал Каэль.

В зале зажёгся рабочий свет. Чьи-то шаги эхом разнеслись по проходу, кто-то из труппы переговаривался у сцены. Театр возвращался в реальность.

— Всё равно жаль, — сказал Дамьен. — С тобой за пультом музыка дышала.

Каэль чуть улыбнулся — не споря, но и не соглашаясь.

— Зато теперь я слышу её в других местах.

Он поднялся, поправил куртку и коротко посмотрел на сцену — без ностальгии, почти без эмоций.

— Ты был хорош, — сказал он. — Онегин тебе идёт.

Каэль уже знал, что больше не принадлежит этому залу — но ещё не знал, где именно его музыка прозвучит по-настоящему.

Он вышел из театра один.

Двери за спиной закрылись почти бесшумно, и уличный воздух сразу показался холоднее, чем был на самом деле. Париж жил своей вечерней жизнью — шумной, открытой, слишком близкой. Он не стал задерживаться у входа, не оглянулся, не стал искать знакомые лица. Просто пошёл.

Он всегда ходил пешком, когда мог. Это помогало держать расстояние — с городом, с людьми, с мыслями. Набережная встретила его ровным светом фонарей и тихим плеском воды. Сена была спокойной, почти неподвижной, отражала огни без желания что-то приукрасить. Каэлю нравилось это сходство.

Он шёл вдоль реки размеренно, руки в карманах, шаги выверенные, будто внутри у него всегда работал метроном. Лицо оставалось спокойным — не напряжённым, не задумчивым. Просто закрытым. Таким, которое не задаёт вопросов и не ждёт ответов.

Иногда мимо проходили пары, туристы, кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то говорил слишком громко. Каэль слышал их, но не впускал. Звуки скользили по нему, как по поверхности воды, не оставляя следа.

Музыка — да. Голоса — нет.

Он привык быть наблюдателем. Человеком, который стоит чуть в стороне, слышит больше, чем должен, и говорит меньше, чем мог бы. Это было не одиночество — скорее форма контроля. Пока ты не приближаешься, с тобой ничего не случается.

На мосту он остановился на секунду, посмотрел на воду. Не потому что искал что-то — просто проверил, что мир всё ещё на месте. Сена текла медленно, равнодушно. Ему это подходило.

Он продолжил путь — мимо фасадов, витрин, тёмных окон. Авеню Габриэль была почти пустой, как и всегда в этот час. Дом, в котором он жил, не выделялся — аккуратный, сдержанный, без попытки произвести впечатление. Каэль выбрал его именно поэтому.

В квартире было тихо. Он включил свет только в прихожей, не стал открывать окна, не стал ставить музыку. Куртку аккуратно повесил на крючок, ботинки поставил ровно, параллельно стене. Всё на своих местах. Всё под контролем.

Он прошёл вглубь комнаты, остановился у стола с ноутбуком, но не стал его открывать. Сегодня — нет. Музыка подождёт. Она всегда ждала.

Каэль сел у окна и посмотрел на улицу — сверху, с дистанции. Так было проще. Не участвовать, не вовлекаться, не объяснять.

Он не считал это бегством. Это был выбор.

И пока город продолжал жить, любить и ошибаться, Каэль оставался там, где всё было тихо, ровно и закрыто.

Телефон завибрировал, когда Каэль уже выключил верхний свет и оставил гореть только лампу у окна.

Он посмотрел на экран и усмехнулся — коротко, без эмоций. Ответил после второго гудка.

— Да.

— Отлично, — сказала Амели. — Ты не спишь. Значит, можно хвастаться официально.

— Это угроза? — уточнил Каэль.

— Это факт, — отозвалась она. — Я сдала самый отвратительный экзамен этого семестра. Тот самый. С комиссией. С вопросами «на подумать» и лицами «мы сейчас посмотрим, кто ты такая».

— И? — спросил он.

— И я вышла оттуда живой, — торжественно сказала Амели. — Более того — с результатом, от которого у одного профессора дёрнулся глаз.

Каэль хмыкнул.

— Поздравляю. Глаз — весомый показатель.

— Я знала, что ты оценишь, — рассмеялась она. — А ещё мне подтвердили стажировку. Летом. Не «посмотрим», а именно подтвердили.

— Ты довольна, — сказал он.

— Я в восторге, — поправила Амели. — Но стараюсь держаться достойно. В отличие от тебя.

— Я всегда держусь достойно, — заметил Каэль. — Просто без восторга.

— Вот именно, — сказала она. — Я хотела тебе это рассказать, потому что ты единственный, кто не скажет: «я же говорил».

— Я скажу «логично», — ответил он.

— Это ещё хуже, — засмеялась Амели. — Но ладно. Мне всё равно приятно, что ты это знаешь.

Он подошёл к окну, прислонился плечом к раме.

— Ты хорошо поработала, — сказал он. — Ты всегда хорошо работаешь.

— О, — протянула она. — Это почти похвала. Я запишу.

— Не увлекайся, — сказал он. — Потом будешь требовать продолжения.

— Я и так буду, — парировала Амели. — Кстати, ты придёшь на выходных? Я хочу отметить.

— Посмотрим, — сказал Каэль без паузы.

— Бинго, — засмеялась Амели. — Я снова выиграла. Ты предсказуем, брат.

— Это называется стабильность, — ответил он.

— Это называется ты не умеешь радоваться за людей публично, — сказала она. — Но я всё равно тебя люблю.

Он усмехнулся.

— Радуюсь молча.

— Знаю, — сказала Амели. — Поэтому и звоню. Чтобы услышать это «молча».

Она сделала короткую паузу, потом добавила легко, будто между делом:

— Спокойной ночи, Габриэль.

Он закрыл глаза.

— Амели, — сказал Каэль ровно, — ты знаешь моё отношение к этому имени.

— Конечно, — ответила она. — Но ты же не думаешь, что я перестану тебя так называть?

— Надеялся, — сказал он.

— Наивный, — рассмеялась Амели. — Спокойной ночи, Каэль. Держи всё под замком, как ты любишь.

— Постараюсь, — ответил он.

Связь оборвалась.

Каэль положил телефон экраном вниз и остался у окна. Ирония исчезла, но напряжения не было.

Он не произнёс имя вслух. Просто позволил тишине снова сомкнуться вокруг — ровно, аккуратно, по правилам, которые он пока ещё умел соблюдать.

Каэль ещё какое-то время стоял у окна, не двигаясь. Телефон лежал экраном вниз, как будто разговор можно было оставить там — вместе со смехом, похвалой, именем, которое он не хотел слышать.

Он выдохнул медленно, почти незаметно, и потянулся к куртке.

Сигареты лежали во внутреннем кармане — аккуратно, в той же пачке, которую он покупал всегда. Он не курил часто и никогда — на автомате. Это не было привычкой. Скорее, разрешением.

Он открыл окно. Париж тут же напомнил о себе — влажным воздухом, далёким шумом машин, чьими-то шагами внизу. Каэль закурил, прикрывая огонёк ладонью, и сделал первую затяжку медленно, будто проверяя, действительно ли она ему сейчас нужна.

Никотин не успокаивал. Он просто фиксировал момент.

Дым растворялся в темноте так же тихо, как исчезали мысли, которые он не хотел продолжать. Имя больше не звучало. Истории Амели улеглись где-то на дне, не требуя ответа. Всё снова встало на свои места.

Он курил, глядя не на улицу, а чуть выше — туда, где свет фонарей уже не доставал. Там было легче не чувствовать, не вспоминать, не задаваться вопросами.

Когда сигарета догорела, он аккуратно затушил её в пепельнице и закрыл окно. Запах остался — слабый, почти незаметный, но настоящий.

Каэль вернулся к столу, выключил лампу и остался в темноте. Это было привычно. Это было безопасно.

K.E.L. Держи чувства взаперти.

Пока это всё ещё работало.

Глава 3

Июнь, 2017. Париж. Аэропорт Шарля де Голля

Самолёт коснулся земли мягче, чем Аня ожидала. Не было резкого удара — только короткий толчок.

Она открыла глаза не сразу.

В салоне уже зашевелились: кто-то потянулся за сумкой, кто-то снял наушники, кто-то сразу полез за телефоном. Французская речь зазвучала вокруг плотным фоном — быстрая, связная, живая. Аня слушала её почти автоматически, отмечая интонации, темп, паузы между словами. Рабочая привычка включилась раньше, чем эмоции.

Bienvenue à Paris, — раздалось из динамиков.

Вот и всё. Она здесь.

Выйдя из самолёта, Аня на мгновение остановилась у трапа. Воздух был другим — не лучше и не хуже, просто иным. Чуть влажнее, плотнее, с запахом металла, топлива и чего-то ещё, неуловимого, городского. Париж начинался не с открыток, а с этого ощущения.

В терминале было светло и шумно. Поток людей двигался ровно, без суеты, но быстро. Аня шла вместе со всеми, катя за собой чемодан, и чувствовала странное спокойствие — будто всё, что могло пугать, осталось где-то выше, вместе с облаками.

Паспортный контроль прошёл быстро. Пограничник почти не смотрел на неё — штамп, короткий взгляд, кивок. Всё. Ни вопросов, ни пафоса. Это почему-то успокоило.

Она забрала багаж, проверила документы, ещё раз — уже в третий — сверилась с адресом, который был сохранён в телефоне. В голове автоматически выстраивался маршрут: RER, пересадка, выход, пешком. Чётко. Понятно. Контролируемо.

Пока.

В зоне прилёта кто-то встречал близких — смех, объятия, цветы. Аня прошла мимо, не замедлив шага. Ей не хотелось задерживаться здесь дольше, чем нужно. Аэропорт был точкой входа, не местом.

Она вышла на улицу и на секунду прищурилась от света. Шум машин, объявления, движение — всё сразу. Париж не ждал, не приветствовал, не делал пауз. Он просто был.

Ане это нравилось.

Она остановилась у края тротуара, поставила чемодан рядом и глубоко вдохнула. Не потому что было страшно — наоборот. Слишком спокойно. Слишком ровно. Как перед началом чего-то, что ещё не дало повода для эмоций.

Телефон коротко завибрировал.

«Прилетела?»— написала Женя.

Аня посмотрела на экран и улыбнулась — едва заметно.

«Да. Всё нормально.»

Отправила сообщение и убрала телефон в сумку. Ей не хотелось сейчас объяснять, описывать, делиться. Это было только её ощущение — первое, чистое, без слов.

Она подхватила чемодан и направилась к указателям RER. Работа ждала. Город ждал.

А чувства, пока что, оставались на замке.

Квартира оказалась именно такой, какой Аня её запомнила по фотографиям.

Дом стоял на тихой улочке, в стороне от туристических потоков, но достаточно близко, чтобы Монмартр ощущался не достопримечательностью, а частью повседневности. Невысокий фасад, светлый камень, узкие окна. Ничего показного — просто место, где живут.

Она поднялась по лестнице пешком, считая пролёты. Чемодан оказался тяжелее, чем утром.

Ключ повернулся в замке с мягким щелчком.

Внутри было тихо.

Небольшая прихожая, узкая кухня, комната, в которой помещались кровать, стол у окна и книжная полка — почти пустая. Светлые стены, старый паркет, чуть скрипящий под ногами. Окно выходило во двор, где было слышно, как кто-то разговаривает, смеётся, хлопает дверью. Рядом шла жизнь.

Аня поставила чемодан у стены и просто постояла посреди комнаты.

Это не было восторгом. И не было разочарованием.

Скорее — ощущением правильности. Временной, но честной.

Она открыла окно. Воздух был тёплым, пах чем-то пекарским и городским. Где-то неподалёку играл аккордеон — не громко, будто между делом. Монмартр напоминал о себе не видами, а звуками.

Аня села на край кровати и наконец позволила себе выдохнуть.

Вот здесь она будет жить. Здесь — работать. Здесь — просыпаться и засыпать, не объясняя никому, почему именно так.

Она распаковала только самое необходимое: ноутбук, тетрадь, наушники, несколько книг. Одежду оставила в чемодане — потом. Сейчас было важнее разложить не вещи, а себя.

Телефон снова завибрировал. Женя прислала фотографию — рабочий стол, заваленный папками и чашками из-под кофе.

«Завидую белой завистью, а у меня вот так», — гласила подпись.

Аня улыбнулась, но отвечать не стала. Отложила телефон, налила воды в чайник, включила его и села за стол у окна. Свет ложился ровно, без теней. Хороший свет для работы.

Она открыла ноутбук, пробежала глазами по письмам, по расписанию репетиций, по именам, которые пока ничего ей не говорили. Музыка ждала — конкретная, требовательная, без романтики.

Это было именно то, зачем она приехала.

Где-то внутри мелькнула мысль — короткая, почти несформулированная: интересно, какие здесь голоса.

Аня тут же отодвинула её. Чайник вскипел, и она направилась за чашкой.

Париж за окном жил своей жизнью. Монмартр дышал медленно и близко.

А она начинала — аккуратно, с дистанции, держась за работу так же крепко, как за единственное, что пока не подводило.

Она села с чашкой чая на кровать и уже собиралась закрыть ноутбук, когда вдруг остановилась.

Мысль пришла не сразу, а как будто всплыла — из тех, что не требуют срочности, но не любят, когда их игнорируют.

Олег.

Аня посмотрела на телефон, лежащий рядом с кружкой. Экран был тёмным. Ни пропущенных, ни напоминаний — она сама попросила его не писать, пока не прилетит. Сказала, что позвонит первой.