Конец света

Я подождал, когда выйдет с посудой моя подруга.

— А как… мать?

Он потеплел.

— О, она стала Матерью новой расы. После моего рождения таких, как я, клонировали уже несколько. Просила передать тебе привет. Надеется увидеть.

* * *

Я безоговорочно влюбляюсь в такой тип независимой умной женщины, гордой, до горького чувства недостижимости. Покорность такой женщины — высшее наслаждение. Может быть, поэтому люблю мою властную подругу.

Правда, я любил многих женщин, чтобы уйти из одиночества, постоянного моего состояния, а женщины — это исцеление от одиночества и уход в чудесные кущи близости. Индивидуум, отчужденный от других самой природой, потенциально обречен на одиночество, которое всегда требует жертв, чтобы его удовлетворить. Меня вдохновляло, что есть половина человечества, которую люблю — женская. Всегда был внутренне благожелателен к ней.

Но когда я увидел безволосую девушку с удлиненным голым затылком, как у Нефертити, меня ударило, как током: богиня с огромными печальными глазами, как у напарников, но зелеными. И слегка вывернутыми, опасно раскрытыми пельменями губ. Идеал женщины, о которой тоскуют мужчины, как Данте или Петрарка, что не мешает прекрасно жить со своими половинами.

В Нефертити совмещались два моих любимых в женщинах начала, к которым меня неодолимо влекло: отвергающее меня, ибо «в сердце девы нет закона», и обаяние нимфетки — начало чистоты и возможности.

Что-то иное было между нами, словно нашел желанное — чистое женское начало мира. В ней было то особое сочетание мягкости и твердости, что отвечало моей, как говорили, женственной натуре.

Во мне исчезло желание секса, чем был обуян в земном существовании. Может, что-то подмешивали в еду? Но появилось другое желание, трудно определимое. Возможно, особое питание, воздух играют здесь роль духовной виагры, многократно усиливая исцеляющие соки жизни. Нефертити объясняла:

— Мы живем в постоянном наслаждении, которое вы называете любовью и сексом, то есть любим друг друга, но это гораздо более сложное чувство, чем просто физическое.

Как я понял, их наслаждение любовью как-то связано с исцелением души, вечно тревожной и грустной прямо перед обнаженным космосом…

Мы сидим с Нефертити в ее «квартире» — открытой уютной сфере, на огромной высоте. Обзор вытеснил все мои закрытые уголки, взгляд уходил в необъятный простор пылающего звездного неба, и все дальше и дальше, в иные галактики. На столике, и вокруг причудливые растения всех цветов погружали в волшебное разноцветье радуги. В них утопала душа, уплывала на отдых в некие неги, нирвану, где она полностью подзаряжалась или даже перестраивалась.

Она одета в полупрозрачный хитон, такой сексуальной я ее еще не видел.

— Ты чем-то привязал меня, — шептал ее неземной голос. — Я знала много душ, но твоя — очень смешная, хотя в тебе много непонятной мне тоски. В тебе есть новая черта, мы ее не знаем. Таких у нас нет.

Наверно, она разглядела во мне все чистое, о чем я сам не догадывался.

Вдруг в нашу сферу влетел рой бабочек. Чудо огненно разноцветных ангелов на синем фоне, они изменили атмосферу, словно пахнуло счастьем. Они вились вокруг нас, и Нефертити что-то пела им. Одна из них, первозданно синяя, обсыпанная снежком, пробудила во мне воспоминание.

— Мы разводим бабочек, — шептала моя богиня. — И райских птиц.

Пили опьяняющий нектар, почти воздух, усиливающий близость, я обнимал ее, словно прощался, в последний раз. Никогда еще не знал такой энергии близости.

— И еще у нас есть звери и птицы. Но мы их не едим, и не охотимся. Это у вас дикий обычай.

От нее исходило обаяние прекрасной невинной нимфетки, превосходящее обаяние земных женщин, за которым всегда ощущал эгоизм соблазнения.

И мой земной инстинкт взыграл. Она слегка удивилась, очень естественно поддалась наслаждению «по-земному». Даже ради этого куда-то спрятала свои смешные усики-антенны, с помощью которых здесь занимаются утонченной любовью. Никакого смущения: «Будем так, как ты привык». Это отсутствие жестов соблазнения мешало, не прибавляло ей сексуальности. Но она сама была соблазнением. Тело ее нежное и совершенное, как у богини, мне показалось, лучше, чем грубо материальные тела наших женщин.

Мои губы впились в ее полураскрытые пельмени губ. Она откинулась, сраженная, как Тамара от поцелуя Демона. Смертельный яд его лобзанья мгновенно в грудь ее проник.

Ударило такое небывалое наслаждение, превосходящее физическое, какое не могла дать ни одна земная женщина, полет в первозданное природное женское начало, задуманное в первый день сотворения мира. Инь и ян сошлись в трепете исцеляющей любви, удовлетворяя всю потребность воссоединения противоположностей.

Правда, показалось — впустую, как во сне. Скорее, это было наслаждение от духовной виагры.

— Я такого не знала, — шептала она.

Я сразил ее земной порочностью. Женщина этой планеты оказалась слабее и прозрачнее.

Потрясенный общением с Нефертити, бодрый и полный желаний, я готов был наполнить себя атмосферой высшей любви.

Странно, Нефертити не ревновала. Могла делить радость меня с другой, земной, которая была во мне постоянной болью.

— Ты идеал женщины, — шептал я Нефертити. — Таких не бывает на Земле.

Впрочем, так оно и было. Между нами совершалось то, о чем я мечтал в снах о единственной женщине. Странно, может быть, это моя подружка? Она чувствовала мою душу, как свою, и сама раскрывалась полностью.

— Хочу от тебя ребенка, — шептала она. — Это будет начало новой энергийной расы, открытой космосу. Представляешь, как от Адама с Евой?

— И с моими земными пороками.

Я пугался своего счастья. Чего мне не хватало? Я человек земной. Не хватало чего-то родного, мутного.

Ее друзья ощущали в нас особенную эротическую энергию любви, и становились печальными. Иса был безутешен, даже не подумав, чтобы набить мне морду.

— Я вас любил так долго, безнадежно, — цитировал он поэта Земли, которого знал по манускриптам, — как дай вам бог любимой быть другим.

Я невольно улыбнулся. Они оказались мямлями — не ревновали. Я не понимал, как это — не ощущать острый укол ревности. Всю молодость прожил в ревности. Ревновал всех и вся. Хотел бы, как царь Соломон, спрятать в гареме шестьсот девиц. Правда, красивых.

В них же невозможно такое состояние, как ревность. Это высшая нравственность. На высотах нет ревности. Нет родовых предрассудков соединения в пары. Да и института брака нет. Исключительно ценилась свобода. И ветру, и орлу и сердцу девы нет закона».

* * *

Я расспрашивал его, как там, на планете, которую я называл Ио. Он рассказал о своей первой (или второй?) родине. Там по-прежнему готовятся к переселению, может быть, на другую планету — туда, где нет быстрых космических катаклизмов. Он стал одним из официальных космических путешественников.

— Иса и Муса? Часто вспоминают тебя. Просили передать, что Земле грозит катастрофа.

Мои друзья, приславшие грозную весть, не могли обмануться. Я помрачнел. Это было серьезно, поверил тому, о чем подозревал раньше.

____

... После того, как я улетел с планеты Ио, мои новые друзья Иса и Муса неожиданно прилетели на Землю и посетили меня. И только тогда я уверился, что это был не сон, а все наяву.

Уже накрывала жара, нынешним летом уж очень изнуряющая, тревожно говорящая о многом. О внезапном сдвиге земной оси, о прорывающемся сквозь хрупкую голубую оболочку солнечном ветре, несущем радиацию. О потеплении (или похолодании?), несовместимом с живым организмом. О близком апокалипсисе.

Но что вдруг стало со мной? Какое счастье — снова возникла «пронзительность» ясности! Передалось ли чувство исцеления из картинок-копий старых художников на стене, или это куст сирени, врывающийся в раскрытое окно, чистый воздух сада? Или снова пришло чувство обновления, как в колоссальном разливе митингов по многим городам, обнажившим живую душу вялого населения, вышедшего из скучной клетки в подлинную свободу? Оживает родина средиземным своим побережьем, словно в ней источник один — материнская даль…

Ожидание чего-то необыкновенного. Прямо сейчас!..

Многие увидели в ясном небе прочерк молнии. Мой дом осветило от проскользнувшего неопознанного объекта, он опустился в поле прямо за садом.

Передо мной стояли герои моего сна — Иса и Муса, в серебристых комбинезонах. Такие же сосредоточенные, с высокими лбами и лысые, с огромными, чуть раскосыми глазами даунов, глубокими и синими, как озеро Тартар. За ушами у них маленькие аккуратные антенны. Иса выглядел бледным, со страдальческим лицом, Муса такой же, темный, со сросшимися черными бровями, похожий на средневекового испанского мавра, по-прежнему бесстрастный, как киборг.

Иса обнял меня, словно расстался вчера.

— Впервые увидели ваш странный мир. Очень далекое небо, голубая атмосфера, тяжелые квадратные дома, тесно ползающие повозки. Земляне колышутся толпами на улицах, придавленные к поверхности, входят в какие-то подземелья…

— Метро?

— Да, метро. А в головах стоит, как дымка, что-то эфемерное, внушенное вашими видеоинформационными системами. Представления фантастичны, разбиваются о темную суть «вещей в себе».

Во мне воскресло то чувство невероятной командировки на их планету, что возносило за пределы возможностей человека. Когда ощутил в моих исследователях ум неизмеримо высший, чем когда-либо встречал на земле. Наставников, без которых не знал, куда идти. Я был счастлив увидеть их, словно из глубокого одиночества узрел, наконец, нечто ясное. Оказывается, всегда думал о них, как о чем-то недосягаемом.

Они и сейчас вызвали во мне чувство, от которого кружится голова, исчезает пространство и время.

— Как вы оказались здесь? Ведь Форум постановил…

— Мы узнали, что в вашей цивилизации изменилось сознание, — радостно сообщил Иса. — Геополитический сдвиг…

Было совестно принимать их в моем неухоженном убежище. Хотя какая разница — их-то не испортил квартирный вопрос, такового там вообще не было.

— Но как вы меня нашли?

— Твой район освещен вашим Солнцем. Это у вас называется день? А ты рассказывал нам о своем месте среди волшебной природы, где переливается вода и блестит влажная зелень.

— Понял, очень точный адрес, — засмеялся я, и озабоченно спросил:

— Где ваша «тарелка»? Может нужно топливо, найти хорошее скрытое местечко?

Они засмеялись.

— Какое топливо? Забыл, как мы перемещаемся? Не беспокойся, «тарелку», как ты говоришь, не видно, она под землей.

Они явно усовершенствовались в русском языке, видимо, им ввели полный курс нашего языка из Библиотеки манускриптов разумных планет, собранных Путешественниками. Между собой же пели на своем языке, как Гомер строки своей «Одиссеи», но я научился как-то понимать их язык, правда, больше по наитию.

Вошла моя изумленная подруга, недовольная гостями, явившимися без приглашения. Она терпеть не могла показывать Кремль вламывающимся в наш дом без предупреждения моим родственникам из провинции.

Они встали и церемонно поклонились. Она с испугу сделала книксен. Я растерянно попросил ее приготовить что-нибудь, и она выскочила вон.

— Наверно, проголодались?

Совсем забыл, что они осторожны к незнакомой грубой пище.

Они разглядывали предметы в нашей передней комнате, словно это были артефакты, виденные ими в низших цивилизациях.

— Невероятно, — с восхищением вертел фарфоровую чашку любопытный Иса, видя в ней дивную экономию самой необходимой для жизни формы, исток, объединяющий живых существ в переливах воды роскошной природы.

Земные предметы казались им чем-то тяжелым и неуклюжим. Иса взял стакан, повертел в руках, налил свежеотжатого яблочного сока и отпил, морщась от кислоты и грубых взвесей.

Муса осматривался молча.

— У нас принято при встрече спрашивать, как здоровье как вы живете. Но я был бы счастлив узнать что-то новое о вас.

Иса снова засмеялся.

— Оно всегда новое — что-то добавляем к тому, что знаем о космосе. Другой жизни нет. Чем ближе к взрыву нашего светила, тем напряженнее мыслим.

Радости видеть друзей, бывших исследователей моего сознания на другой планете, мешала мысль, что придется снова оказаться на неизмеримой высоте, в которой трудно выжить человеческому существу.

Муса проявил интерес.

— А как у тебя? Перестал быть маргиналом?

— Не знаю, что вы в меня ввели, но долго ощущал и «гад морских подводный ход и дольней лозы прозябанье». Чувствовал в людях ту же боль, что и во мне. И от этого родства с миром становилось как-то легче.

После моего вознесения на планету друзей было такое чувство, словно поднялся на высокие ступени Лествицы, к «фаворскому свету», совершенно изменив взгляд на мир. Вселенная, которую они мне открыли, сделала меня другим. Хотя моя подружка тоже взбиралась на очередную ступень — нирваны, или сатори, по учению Дзен, неподвижно сидя в позе лотоса. Так что мы были при деле.

Но после отнятия моего дела рейдерами я упал с Лествицы. Никак не мог вспомнить, что меня возносило. Исцеляющий простор стал пропадать, и вернулся бездумный взгляд на внешний мир.

Но вулкан непонятной тоски во мне глухо ворочается непотушенным огнем. Это закон человеческой натуры — вулкан можно тушить только постоянными жертвами — свободой и близостью с миром.

— После того, как я улетел от вас, поверил, что несбыточное существует — всеобщая близость и любовь, как у вас. Только вот за что нас любить? Увы, не доросли. Иногда чувствую, нет смысла углубляться в философию, осмысливать суету людей, зная, что ничего не сбудется при моей жизни. Но все равно страстно вникаю в жажде все новых и новых надежд. Какая-то дикая живучесть, не считающаяся с неизбежным. В этом стал похож на вас. Правда, после геополитического сдвига, как вы говорите, появилось ощущение открытости людей друг к другу, и это почему-то омолаживает. Чувство пронзительной свободы. Вдруг в сознании все преломилось — снова увидел себя страдающего в окружающих, близких и родных. Исчезло одиночество, как будто оказался в стране понимания.

— Вот-вот! — оживился Иса. — Эти состояния землян мы и хотим понять.

— Но мы еще продираемся через тоннель ужасов во вселенском парке развлечений, с цапающими за бочок чудовищами. А вы про энергийность землянина! Вы-то воплотили жизнь в творчество, как Фауст.

— Творчество бесконечно, — грустно сказал Иса. — Печаль наша светла.

Муса перевел на деловой тон:

— Ваш человек стремится к близости с миром, и находит только близость семьи и своего круга. Хотим узнать, навсегда ли ваш Бог разъединил вас?

Иса подумал.

— После сдвига в вашем сознании это стало возможно. Ты знаешь нашу проблему.

Я снова вспомнил ту тревогу, которой они были объяты. Она была и на земле, где уже задумывались о последствиях, хотя и более отдаленных.

— Что же я могу сделать?

Сделал бы для них все, как для Наставников, которых так ждал, и был готов быть гидом по всей территории Земли.

— Мы хотим говорить на вашем Форуме. Видишь, наши роли поменялись.

Я помялся.

— Видите ли, ваши сразу приняли меня, инопланетянина. Ведь у вас иной мир. А у нас — страх перед нашествием инопланетных чудовищ, и слухи — вроде, что-то видели, или насмешки над тупостью обывателя.

— Значит, к телу власти простым землянам так сразу не подступиться? Что это за завалы? Это странно, мы бы рассеяли сомнения.

— Увы, это так. Снизу предрассудки, сверху — иерархия инстанций, и надо доказывать, что пришельцы безопасны. Хотя живые пришельцы — исключительный случай на Земле. У меня предложение: одеться в земной дресс-код. Ведь, вы почти не отличаетесь от людей. И я для начала представлю вас моему… знакомому. Из высших сфер. Попробуем не пугать сразу наших неподготовленных аборигенов.

Они выглядели как спортсмены в своих обтягивающих комбинезонах, что меня слегка беспокоило. Я боялся за них, ведь зомбированное «ящиком» население, которому некогда, да и незачем думать самому, полно мистических предрассудков, и что ему взбредет в голову? А силовые структуры, которые попытаются выжать из них все, что могут?

— Это еще зачем? — удивился Иса. Они не мыслили в земных пластах угроз. — У нас свой дресс-код. Сохраняет благоприятную телу атмосферу, даже в невесомости и абсолютном холоде, и сам очищает тело.

Я не мог просить о гибкости, ибо они не знали, что такое уловки.

Я не хотел говорить о той, которую называл Нефертити. Вспомнил, как моим друзьям, влюбленным в нее, было горько, но они хотели, чтобы нам было хорошо, не умея ревновать. И как она пригласила меня в ее «квартиру» — уютную сферу, на огромной высоте. И рой бабочек — огненно разноцветных ангелов на оранжевом фоне, изменивших атмосферу, словно пахнуло счастьем. И как одна из них, первозданно синяя, обсыпанная снежком, вызвала слезы воспоминания.

— Думаешь о той, что ты называл Нефертити? — угадал мои мысли Муса. — Она родила получеловека. Его назвали Астером. В ваших легендах так называли минотавра Астерию. Помесь неведомого нам существа — землянина с легким жителем нашей планеты.

Я оглянулся. Подруга еще не вошла. Чувствовал земные угрызения совести — бросил женщину с ребенком! — хотя там иные отношения, и забота о детях общая.

Иса потеплел.

— Ребенок необычен, он вольет в нашу эфемерную плоть новую энергию. Короче, ты у нас стал легендой. Отец новой расы.

И сурово сказал:

— Она тоскует по тебе. Если преодолеешь ностальгию по Земле…

— Тише, — прошептал я. — Моя подруга ревнует даже к Беатриче и Лауре — идеалам классиков.

Я не хотел продолжать тему, тем более, что она вошла с подносом.

Наконец, мы собрались выйти.

У подруги остановились глаза, как во время моей опасной болезни.

— Куда ты опять вляпался? Кто эти пришельцы? Из твоего сна? Ха-ха!

— Отправляюсь на их планету, — пошутил я.

Она смеялась над моим сном, а теперь воочию увидела странных лысых красавцев с тоненькими антеннами за ушами.

— Это не мои родственники из деревни. Совсем другое.

— Только не вяжись с властями. Ты уже от них получил.

— Что-то скоро изменится, — пообещал я. — В лучшую сторону.

Они ступали легко и быстро, и спотыкались — явно не привыкли к земной тяжести, большей, чем на их планете. Я повез их на моем бюджетном автомобиле.

Сидели сзади царственно, как бэтмены. На проспекте их поражало медленное движение ползающих местных повозок. «Перепеваясь» на своем языке, рассматривали диковинно одетых людей, прямоугольные и круглые дома — формы, еще не освобожденные от древнего мистического квадрата — земли, и круга — неба. Правда, есть чудесные здания, возносящие в тончайшую гармонию. Но и они не выдираются из тяжелой материи…

(Мы побывали в парламентах восточного и западного полушарий, и везде инопланетян хотели упихнуть в «шарашку», чтобы выбить секреты их технологий, но им удалось бежать).

_____

...Астер не мог надышаться воздухом Земли.

— Так вот она какая, родина! Я всегда догадывался о ней, и вот сейчас узнал родное. Словно волны теплого моря, чувства — из истоков иных, из забытых истоков — повторно светят ранним-ранним, родным.

Он смотрел на влажную зелень вокруг и голубое небо взглядом болезненно-глубокого приятия так, словно видел нечто самое близкое, в последний раз, не зная его с другой негативной стороны. Я знал, что у него, как у всех на той планете, в голове величественный грозный космос, глубокие интуиции гения. Как если бы перед нами появился Лермонтов, и заговорил не языком пехотного поручика, а огненным языком его поэзии.

Астер нетерпеливо отправился осматривать окрестности дачного кооператива на древнем средстве передвижения — велосипеде, который вытащил из сарая отца.

Был теплый август. Велосипед трясся на дороге из положенных вкривь и вкось плитах. Поля по сторонам дороги в развороченных неистовых глыбах, пугающих примитивной техникой землян. Вдали дымка неясных воспоминаний, словно он был здесь когда-то, и расстался, испытав боль потери. Увидел в овраге розово-сиреневые и алые стрелы люпина, жимолости, высокими стеблями рвущиеся вверх к солнцу. От них исходил аромат, единственный, хранящий детство, словно родился в самой середине этого аромата и цветовой радуги. Но, словно робкая чья-то услуга, под ним лаской легла дорожка из кирпичной крошки. Открылся неизвестный край — крыши, утопленные в клубящемся лесу.

Кто же, не мистик инструкции ревностный,

Выбрал участки, словно судьбу,

В тени лесной раскрываний телесных,

Около речки, на том берегу?

Странно, он цитировал стихи отца, которые обнаружил в письменном столе.

Он ехал на ленивом велосипеде, касаясь плечом веток сада. А там, за забором, не изведав насилий, скачут на палочках дети, куда их влечет, и снова стук и журчанье работы для души, — и не нужно никого бояться, раскрывая мне нежные чувства.

Он въехал в рощу. Тихо в доме берез, не колышется сумрак вершин. Полное забвение. Это ли дом мой, забытый, в ласке безмолвной? А на шоссе — пронзают туман веселые фары машин.

Никогда Астер не испытывал таких чувств, там, на его родине. Там был космос, огромные сияющие звезды, преобладание ослепительного света и кромешной тьмы, высоченные горы, и бедная голубая растительность. И не было такой заповедной тишины, куда может блаженно уйти душа.

Я предостерег его:

— У меня другое мнение. Да, ты еще увидишь нашу обратную сторону.

Астер печально сказал:

— Что бы ни увидел, уже ничего не изменить. Я знаю всю историю землян, все их войны и порывы к иному.

Он не хотел думать о вести, которую он принес этому родному миру.

2

Астер разбудил во мне тревогу за наше будущее. Я старался увидеть нашу реальность середины тысячелетия глазами моих друзей с планеты высшей цивилизации.

Как пишут, закончилась эпоха модерна, заковавшая дух «неумолимым прогрессом упорядоченных ансамблей», в своем рациональном взгляде куда-то в объективный мир не слышащая стонов живого отдельного субъекта. Уже заканчивалась и эпоха постмодернизма, с ее чувством полной свободы от стереотипов и предубеждений.

Что мне эти «измы»? Они далеки от моего состояния свободы падения в темную бездонную пропасть. Хотя мне, конечно, близка эпоха, где каждый может открывать свою вселенную, не заслоненную путами старых ценностей, и можно творить с чистого листа. Как это было бы прекрасно! Но наступила другая, сложная и запутанная реальность — виртуальная, технологическая, трансформационная, где человеческое может исчезнуть. Больше того, виртуальная информация во многом исключила длительные и нудные путешествия на дрожках, колесных пароходах, поездах и самолетах. Сейчас перемещаемся мгновенно, вплоть до пределов нашей ойкумены. Граница между реальностью и виртуальностью стирается.

Философии оказались относительными, как мнения толпы, исчезли смыслы добра и зла, дьявол стал восприниматься как-то снисходительно. Пьедесталы великих мыслителей планеты, которые расшифровывали загадку истории человечества, оказались поколеблены. Может быть, из-за того, что их идеи взывали больше к совести и не были направлены на спасение планеты? Неужели они не будут нужны перед катастрофой Земли?

Истин в убеждениях не стало. Мы обычно робеем перед профессионалами. Но почему-то, когда речь идет о общественной жизни, каждый считает вправе судить о ней не будучи профессионалом. Отсюда рождаются дилетанты политологи, психологи, и вообще наши обывательские убеждения. Убеждение — это возможность презирать не только чужие мнения, но и самих носителей. Люди, или власти совершают глупые поступки, а потом, чтобы объясниться с миром, находят в подсознании законный повод, и затем со всей мощью утверждаются в нем сами.