Хранительница Покинутых земель

Сердце моё пропустило удар. Я смотрела на лесного стража, пытаясь осмыслить услышанное, но мысли разбегались, как муравьи из разорённого муравейника. Люди, эльфы, гномы — те, кто прятался... Значит, не только изгои, которых я собрала под свою руку, не только те, кто пришёл ко мне за последние годы. Были и другие — те, кто затаился в лесах и пещерах, в заброшенных деревнях и среди руин, боясь высунуть голову. Они ждали. Ждали знака. И теперь, когда пророчество начало сбываться, они потянулись к свету.

— Сколько их? — спросила я, и голос мой прозвучал хрипло — в горле пересохло, будто я глотала пыль.

— Не знаю, — страж покачал головой. Движение это было медленным, тяжёлым, как качание векового дуба на ветру. Шерсть на его загривке вздыбилась и опала — возможно, это означало неуверенность или сожаление. — Но будет много. Готовься.

Простое слово. Короткое. А в нём — и приказ, и предупреждение, и забота одновременно. Я кивнула, хотя не была уверена, что он ещё видит мой жест — солнце уже почти скрылось за кронами, и двор погружался в синеватые сумерки.

После этих слов он поклонился — ещё ниже, чем в прошлый раз, так что длинные мохнатые руки коснулись земли. Я услышала, как мягко вздохнула трава под его пальцами. Потом он развернулся и зашагал к лесу — не спеша, но с каждым шагом становясь всё прозрачнее, будто его тело ткалось из теней. Вот ещё можно было различить массивные плечи, вот — только силуэт, вот — движение среди стволов, и наконец он растворился между деревьями, не оставив после себя ничего, кроме лёгкого запаха влажной коры и осенних грибов. Даже ветки не хрустнули под его ногами.

Я стояла на крыльце, глядя ему вслед, и думала. Ладонь, сжимающая косяк, побелела от напряжения. Ещё одна весть. Ещё одно подтверждение, что пророчество сбывается. Лесной народ встал на нашу сторону — не просто не против нас, а с нами, плечом к плечу, лапой к руке. И это было намного сильнее, чем любой магический барьер, потому что барьер можно пробить, а живой лес — нет. Лес помнит, лес дышит, лес защищает своих.

Я думала о тех, кто идёт. О людях, которые потеряли дома и теперь бредут к нам, надеясь найти кров и защиту. Об эльфах, чьи уши, наверное, всё ещё помнят пение древних лесов, а глаза — свет звёзд над Аннором. О гномах, чьи руки тоскуют по молоту и наковальне, чьи бороды посеклись в скитаниях. Они прятались. Ждали. И теперь шли ко мне. Ко мне, которую пророчество назвало Хозяйкой леса. Внутри что-то сжалось — не от страха, а от непривычной тяжести. Я не просила об этом даре, но отказываться было поздно.

— Хозяйка, — ко мне подошла Ольгерра. Я не слышала её шагов — как всегда, бесшумна, как тень. Она встала чуть позади, и я почувствовала тепло её тела — единственное тепло, которое старуха-оборотень излучала в холодные вечера. — Он прав. Движение есть. Я чувствую — к нам идут. Много.

Я повернулась к ней. В сгущающихся сумерках её лицо казалось вырезанным из старого дерева — морщины, глубокие глазницы, седые пряди, выбившиеся из-под платка. Но глаза — молодые, острые, волчьи — светились внутренним огнём.

— Что думаешь? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Что нужно готовить места. — Ольгерра перевела взгляд на лес, и я заметила, как её ноздри раздуваются — она принюхивалась к ветру, читала запахи, которые мне были неведомы. — И еду. И защиту. Они идут не все с миром в душе. Некоторые несли свою ношу так долго, что озлобились. Нужно будет и их принять, и тех, кто с ними рядом, уберечь от их же гнева.

— И людей, — добавила я, понимая, что она имеет в виду не только пришельцев, но и нас самих. Людей, которые возьмут на себя заботу о чужаках, которые будут делить последний кусок хлеба.

Ольгерра кивнула — коротко, жёстко. В этом кивке было больше смысла, чем в иных речах. И я решила отправить вестника Эдвину, сообщить ему о словах лесного народа. Не потому, что боялась — а потому, что мы договорились действовать вместе. Союз, скреплённый не бумагой, а словом и кровью, требовал доверия. Я нащупала в кармане маленький кожаный мешочек с вестниковой магией — Эдвин дал мне его при расставании, на случай важных вестей. Сейчас был как раз такой случай.

Вечером мы собрали совет. Солнце давно село, и в большой комнате — той самой, где когда-то стоял пустой стол, а теперь всегда кипела жизнь — зажгли свечи. Их было много: восковые, сальные, даже несколько магических светлячков в стеклянных банках, которые подарила Летиция. Свет их был неровным, пляшущим, он выхватывал из темноты лица, бросал тени на стены, превращая обычный совет в нечто почти торжественное и тревожное одновременно.

Вечером мы собрали совет. Гномы предложили расширить мастерскую — слишком много народу, всех не разместить. Эльза вздыхала по поводу припасов. Альва вызвалась координировать переселение.

— Мы справимся, — сказал Астор. — Не впервой.

Лес за опушкой шумел. Я прислушалась — этот шум теперь не пугал, а успокаивал. Листья шелестели, ветки скрипели, где-то ухнула сова — и в этом хаосе звуков я научилась слышать порядок. Лесной народ был с нами. Не просто соседями — союзниками. И это значило, что Тьма не пройдёт.

По крайней мере, сегодня я могла верить в это твёрдо.

Совет закончился далеко за полночь. Расходились по одному, по двое, унося с собой свечи и тревоги. Я осталась сидеть у остывающего очага, глядя, как догорают последние угли. В голове крутились цифры: сколько мест, сколько хлеба, сколько рук. Но сквозь них пробивалось другое — тёплое, живое чувство. Мы не одни. Лес с нами. Идущие — не враги, а те, кто искал нас так же долго, как мы искали их.

Я взяла перо, чистый лист пергамента и начала писать Эдвину:

«Лесной народ подтвердил: к нам идут люди, эльфы и гномы — те, кто прятался. Много. Прошу помощи — не столько мечом, сколько зерном и тканями. Наши земли становятся пристанищем. Тьма отступает, но сначала мы должны накормить и обогреть тех, кто пришёл к свету».

Вестник улетел в темноту, растворился среди звёзд. Я стояла на пороге, провожая его взглядом, и думала о том, что пророчество сбывается не так, как я себе представляла. Не громом и молнией, не битвами и пожарами. А тихим, настойчивым течением — людей, идущих к надежде.

Лес шумел. И теперь я знала — это не просто шум. Это обещание.

Глава 2

На следующий день мы занялись подготовкой к нашему совместному будущему. Солнце только-только поднялось из-за леса, и первые его лучи — робкие, золотисто-розовые — пробились сквозь туман, что стелился над поляной. Роса на траве блестела так ярко, что глазам было больно, и каждый листок, каждая травинка отбрасывала длинную, чёткую тень. Воздух пах свежестью, мокрой корой и чем-то ещё — предвкушением, что ли? Будто сама земля радовалась нашим сборам.

Гномы уже расширяли мастерскую. Я слышала мерный стук молотков и визг пил, доносившиеся из-за дома. Они работали с той основательной неторопливостью, что отличает их расу — каждый удар приходился точно в цель, каждое движение было выверено веками мастерства. Пот с них лил градом, но они только утирали лица рукавами да покряхтывали довольно — гномья работа всегда была им в радость. Я заметила, как один из них то и дело поглядывал в сторону леса — будто ждал, что оттуда появится кто-то из лесного народа с новой порцией брёвен.

Эльфийки сушили травы. Они разложили на холщовых полотнищах всё то, что принёс лесной страж, а также свои собственные сборы. Пучки мяты, зверобоя, душицы и каких-то незнакомых мне серебристых растений лежали ровными рядами и пахли так сильно, что кружилась голова. Альва водила над ними руками, шепча что-то на своём языке — древнем, шелестящем, как листва под дождём. Она «спрашивала» у трав, готовы ли они отдать свою силу, и травы отвечали ей лёгким свечением, которое было видно даже при ярком солнце.

Оборотни проверяли оружие. Я слышала лязг клинков с заднего двора — там, где было подобие плаца. Они водили мечами по точильным камням, проверяли тетиву луков, взвешивали на ладони метательные ножи. Движения их были неторопливыми, почти ленивыми, но в каждом жесте чувствовалась сила, способная разорвать врага в клочья.

Я сидела в библиотеке с Ирэн, разбирала новые книги. Ирэн перебирала их одну за другой, раскладывая по темам: магия растений, военное дело, древние пророчества, карты. Я остановилась на одной — «О природе Тьмы и способах защиты от неё», — но едва успела раскрыть, как над усадьбой вспыхнул знакомый голубой свет.

Магвестник — на этот раз небольшой, быстрый, похожий на ласточку. Он появился ниоткуда — просто сгусток магии, сотканный из небесной синевы и солнечного блеска. Секунду он парил под потолком, трепеща полупрозрачными крыльями, а потом спикировал к окну, рассыпался в воздухе с тихим звоном, напоминающим удар хрустального колокольчика, и оставил в моих руках увесистый свиток. Пергамент был плотным, дорогим, с золотым обрезом. Имперская печать — двуглавый орёл, держащий в когтях молнию и солнце, — висела на шёлковом шнурке. Изящный вензель Эдвина украшал обратную сторону, и я на миг задержала пальцы на этих завитках — в них чувствовалась твёрдая, уверенная рука.

«Арина, спасибо за весть. Лес на вашей стороне — это меняет всё. Мы тоже готовимся. К вечеру ждите первый обоз. Эдвин».

Я перечитала дважды, впитывая каждое слово. «Лес на вашей стороне — это меняет всё» — он понял. Сразу, без лишних объяснений. Я почувствовала, как внутри разливается тепло — не магическое, а человеческое, благодарное.

— Первый обоз? — переспросила Ирэн, заглядывая мне через плечо. Её глаза округлились от удивления. Она была из тех людей, кто не привык к щедрости имперцев — слишком много слышала о жестокости к изгоям.

— Видимо, не последний, — ответила я, сворачивая свиток и пряча его в рукав. Сердце билось ровно, но внутри поднималась волна деловитого возбуждения. Нужно было готовиться к встрече.

К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, на дороге показались телеги. Я стояла у ворот вместе с Ольгеррой и Астором, щурясь от косых лучей — они были багряными, густыми, как тёплая кровь. Небо над лесом полыхало оранжевым и лиловым, и в этом свете даже обычная пыльная дорога казалась сказочной, ведущей в иные миры. Две телеги, гружёные под завязку, медленно, но уверенно катились к нам. Колёса скрипели, лошади фыркали, покрикивал возница. Сопровождение — десяток всадников в лёгких доспехах, с арбалетами у сёдел, и двое магов в тёмно-синих мантиях, чьи посохи слабо светились в сумерках. Они ехали рассыпным строем, привычно оглядывая лес по сторонам — имперская выучка чувствовалась в каждом движении. Лошади, уставшие, но бодрые — я заметила, как тяжело дышат их бока и как пот застыл на крупах, — цокали копытами по каменистой дороге. Камни звонко отзывались, и этот звук гулко разносился по округе, вспугивая птиц.

Возница — знакомый сержант из прошлого обоза — спрыгнул на землю, крякнув от напряжения, и тут же поклонился, прижав руку к груди. Я узнала его: широкое лицо, рыжие усы, веснушки на носу. Тогда, в первый раз, он смотрел на нас с опаской, даже с подозрением — чужаки, изгои. Теперь в его глазах я видела спокойствие и даже что-то вроде уважения. Война меняет людей, но она же и сближает.

— Хозяйка, — сказал он, и голос его звучал устало, но довольно, — его высочество шлют привет и это. — Он махнул рукой на телеги, и я заметила, как мозолистая ладонь его блестит от пота. — Припасы, инструменты, оружие. Говорят, война близко, надо готовиться.

Мы приняли подарки. Всё было так, как обещал Эдвин — и даже больше. Мешки с мукой — белой, мелкого помола, пахнущей свежемолотым зерном. Крупа — гречка, овсянка, пшено — в плотных мешочках, перетянутых бечёвкой. Соль — крупная, серая, в бочонке из дубовых клёпок. Сахар — редкость по нынешним временам — в берестяных туесках, жёлто-коричневый, с крупными кристаллами, от которых сразу начинало сосать под ложечкой. Вяленое мясо — тёмные полосы, натёртые специями и чесноком, свёрнутые в тугие рулоны. Ящики с инструментами: топоры с новыми топорищами, пилы с мелкими, острыми зубьями, молотки, гвозди, скобы — всё, что нужно для стройки и обороны. Свёртки с тёплыми одеялами — шерстяными, грубыми, но тёплыми, как материнское объятие. Плащи — серые, защитного цвета, на меховой подкладке. Сапоги — на толстой подошве, с подковками, чтобы не скользили на мокрой траве. И несколько бочек с вином — лёгким, фруктовым, для праздника, как пояснил сержант, хитро подмигнув.

— И ещё, — он достал из-за пазухи небольшую шкатулку, отделанную серебром. Древесина была тёмной, старой, но серебряные узоры — листья и виноградные лозы — сверкали как новые. Он протянул её обеими руками, с почтением, словно это был не просто подарок, а нечто священное. — Его высочество просил передать лично в руки.

Я открыла. Крышка мягко щёлкнула, открывая взгляду алый бархат внутренней обивки. В центре лежал амулет — золотой, с крупным янтарём в центре, на толстой цепи. Золото было матовым, древним, с едва заметными рунами, которые слабо светились в вечерних сумерках. Янтарь — тёплый, медовый, с застывшим внутри крошечным листочком — пульсировал мягким, живым светом. Я взяла его в руки, и он тут же потяжелел — не физически, а магически, будто в нём спала огромная сила, готовая проснуться. К амулету прилагалась записка, сложенная вчетверо: «Тебе и твоим людям. Пусть бережёт вас. Эдвин». Почерк — быстрый, но разборчивый, с нажимом — выдавал уверенного в себе человека, который привык, чтобы его слова исполнялись.

— Красивая вещь, — заметила Ольгерра, заглядывая мне через плечо. Её волчьи глаза прищурились, а ноздри раздулись — она чуяла магию, древнюю, сильную. — Оберег от Тьмы. Хороший. Сделан мастерами из самой столицы, не иначе.

— Повешу на дверь, — решила я, сжимая амулет в кулаке. Металл был тёплым, почти живым. — Пусть охраняет.

Телеги разгружали до темноты. Сначала светило солнце, отбрасывая длинные тени, потом опустились сумерки, и пришлось зажигать факелы и масляные лампы. Гномы таскали ящики — по двое, по трое, легко, будто те ничего не весили. Я слышала их ворчание: «Эти гвозди — наше», «Инструмент — в мастерскую, быстро!» — но в этом ворчании сквозила довольная деловитость. Оборотни — мешки, перекинув через плечо, не напрягаясь, хотя каждый мешок весил под два пуда. Эльфийки — свёртки с тканью и одеялами. Тихоня и Рута уже прикидывали, куда что положить — они стояли у дверей кладовой, держа в руках список и кусок угля, и жестикулировали, споря о лучшем расположении мешков.

— Теперь мы богаты, — сказал Астор, вытирая пот со лба. На его рубахе проступили тёмные пятна, а волосы слиплись от влаги.

— Не богаты, — поправила я, оглядывая горы припасов. Внутри было тепло и спокойно, но голос оставался ровным. — Но сыты. Это главное.

Я не сказала вслух то, что думала: сытость — это только начало. За ней идёт уверенность, за уверенностью — сила. А сила нужна нам, чтобы выстоять. Но сейчас, в этот момент, когда люди суетились вокруг телег, а воздух пах мукой и старым деревом, я позволила себе просто порадоваться.

Ночью, когда все улеглись, я вышла на крыльцо. Дом затих — только изредка скрипела половица под чьей-то невидимой ступнёй, да где-то в дальней комнате кашлянул во сне кто-то из гномов. Я накинула на плечи тёплый плащ — ночи были ещё прохладными, несмотря на лето — и села на ступеньку. Дерево было сыроватым от росы, но я не обратила внимания. Звёзды мерцали ярко — они казались особенно крупными и близкими после того, как погасли последние огни в окнах. Где-то далеко, за лесом, слышался лай — волки? Или просто ночной ветер играл с моим воображением? Лес за опушкой стоял тихий, задумчивый — ни шороха, ни крика, только мерное дыхание миллионов листьев, сливающееся в единый, едва уловимый гул. И где-то в его глубине снова мелькнул знакомый свет — не тот, что от костра, и не тот, что от магии, а какой-то другой, первородный, древний. Может, лесной народ зажигал свои огни, может, светились глаза ночных духов, а может, это просто гнилушки тлели во влажной земле. Но мне хотелось верить, что это знак — что они не ушли, что они рядом, что они помнят своё обещание.

Или показалось?

Я сидела на крыльце, глядя на звёзды, и думала. Думала о том, как быстро изменилась наша жизнь за последние дни. Ещё недавно мы были кучкой изгоев, прячущихся в лесу от имперских патрулей. А теперь — союзники столицы, принимающие помощь, строящие оборону. К нам идут беженцы, лесной народ кланяется, Эдвин присылает амулеты и обозы. Словно пророчество, о котором шептались старухи у костров, вдруг стало явью. Но где-то глубоко внутри, под слоем благодарности и радости, шевелился червячок тревоги. Чем больше у нас людей, чем больше припасов, тем больше и зависти, и врагов. Тьма не спит — лесной страж сам это подтвердил. Она ждёт. И когда мы будем казаться себе сильными и непобедимыми, она ударит.

Я вздохнула, поднялась — ноги затекли от долгого сидения — и вернулась в дом. Скинула плащ на лавку, разулась. Прошла по коридору мимо комнаты, где спала Лина — девочка что-то бормотала во сне, раскинув руки. Улыбнулась. Закрыла дверь к себе, легла и закрыла глаза. Сладкая истома разливалась по телу, веки тяжелели. Завтра будет новый день. Новые заботы, новые дела, может быть, новые вести. Но это — завтра.

Я представила, как солнце снова встаёт над лесом, как звонят топоры гномов, как эльфийки развешивают травы, как ворота открываются навстречу тем, кто идёт к нам. И мы встретим его — завтрашний день — вместе. Все, кто здесь. Все, кто верит. И даже те, кто пока в пути. Завтра будет новый день.

После первого обоза от кронпринца вести о скорой войне разлетелись быстро. Я не знала, кто их разносил — может, лесные духи, чьи голоса сливались с шелестом листвы; может, птицы, которые летают быстрее любой молвы; может, просто слухи, которые всегда бегут впереди событий, обгоняя даже самых быстрых гонцов. Но на следующий день на дороге, ещё хранившей в пыли следы вчерашних колёс, показались первые беженцы.

Я стояла у ворот и смотрела, как они приближаются — медленно, сбивая ноги, будто каждый шаг давался им с трудом. Утреннее солнце висело низко, и длинные тени тянулись от них к нам, как молчаливые мольбы. Их было немного — семья орков с двумя детьми, старый эльф, опиравшийся на посох, несколько оборотней с котомками за плечами. Они шли пешком — лошадей у них не было, только стёртые подошвы да надежда. Одежда на них висела мешками, запылённая, местами порванная, лица осунулись от голода и долгой дороги, но в глазах — во всех, даже у самого маленького орчонка, который держался за материнскую юбку, — горел огонь. Не тот, что сжигает, а тот, что согревает. Огонь жизни.

— Хозяйка, — сказал старший орк, низко кланяясь так, что его могучие плечи затряслись. Кожа его была серо-зелёной, покрыта шрамами старых битв, но в голосе — совсем не воинственном, даже робком — я услышала усталость человека, который слишком долго бежал. — Слышали, ты даёшь приют. Пусти.

— Пустим, — ответила я, и в голосе моём не дрогнуло ни единой ноты. Хотя внутри всё сжалось — от жалости, от ответственности, от странной гордости за то, что место, которое мы построили среди лесов и болот, стало для кого-то маяком.

Их разместили возле старой ограды, где ещё не было домов — только голое поле, поросшее жёсткой травой и щавелем. Но гномы быстро взялись за дело: я слышала, как звенели их топоры и молотки, и уже к вечеру сколоченные навесы защищали беженцев от ночной прохлады. Эльза накормила — вынесла большую миску с кашей, краюху хлеба, кружку молока для детей. Я увидела, как маленький орчонок сначала недоверчиво понюхал ложку, а потом набросился на еду так, что за ушами затрещало. Ильмина осмотрела детей — они были здоровы, только истощены. Летиция принесла травы для усталых ног, настой от ломоты в костях и мазь, чтобы стереть мозоли. Старый эльф, чьи глаза цвета весенней листвы смотрели из-под капюшона, тихо сказал мне: «Благослови тебя лес, Хозяйка» — и в этих словах было больше магии, чем в иных заклинаниях.

А на следующий день подъехала телега с двумя гномами, парой эльфиек и тремя орчихами. Телега была старой, скрипела на каждом ухабе, и её подпрыгивающие борта грозили рассыпаться прямо на ходу, но лошадка — тощая, но упрямая — тащила её из последних сил. А потом — ещё одна. И ещё. Поток не иссякал.

Люди шли отовсюду. Из лесов — таких же дремучих, как наш, где они прятались в землянках и дуплах, питаясь кореньями и случайной дичью. Из пещер — глубоких, сырых, где годами жили семьи гномов, отрезанные от мира. Из старых развалин — замков, брошенных деревень, крепостей, которые помнили лучшие времена. Те, кто прятался годами, кто потерял надежду и вдруг обрёл её снова, когда пророчество о Хозяйке леса разнеслось по Покинутым землям. Кто-то приезжал верхом на тощих лошадях, чьи рёбра можно было пересчитать сквозь шкуру. Кто-то — в телегах, гружённых скудным скарбом: старыми горшками, ржавыми инструментами, тряпичными свёртками, в которых лежали последние семейные реликвии. Кто-то приходил пешком, опираясь на палки, которые сами себе срезали в лесу, ведя за руки детей и стариков. У каждого была своя история боли, но всех их объединяло одно — они пришли к нам.

Усадьба не вмещала всех. Вскоре стало ясно, что спать вповалку в коридорах и на чердаке — не выход. Наши комнаты, и без того тесные, превратились в муравейник. Я выходила на крыльцо и видела, как люди сидят прямо на траве, прислонившись спинами к стенам, как спорят из-за места в тени, как плачут дети от усталости. Мы быстро поняли, что нужно расширяться.

— Ставим лагерь, — сказал Астор. Он стоял, скрестив руки на груди, и окидывал взглядом поляну за мастерской. — За мастерской, на поляне. Там сухо, место ровное, вода рядом — ручей тот самый, что течёт к огородам.

Я кивнула. Мысль была дельной, и у меня не было ни желания, ни права её оспаривать.

Гномы взялись за работу сразу же, едва рассвело. Я видела, как они размечают участки: один гном вбивал колышки, другой натягивал верёвку, третий проверял уровнем, чтобы площадка была строго горизонтальной. Они работали молча, сосредоточенно — только редкие возгласы, когда нужно было подвинуть бревно или поправить разметку. Лукас, наш вампир-кузнец, ковал крепления для палаток — я слышала звон его молота из кузницы, и этот звук стал таким же привычным, как птичье пение. Оборотни таскали брёвна из леса — по два, по три, перекинув через плечо, не напрягаясь, хотя брёвна были толще моей руки. Орки — те, что пришли первыми, уже отдохнувшие и набравшиеся сил, — таскали камни для очагов, складывая их ровными кругами. Эльфийки разбивали маленькие садики — втыкали черенки, рассыпали семена, что-то шептали земле, чтобы та быстрее приняла новую жизнь. Я заметила, как Летиция с эльфийками рассаживала вокруг будущих палаток вьюнок и календулу — чтобы лагерь не выглядел казармой, чтобы люди видели цветы и помнили, ради чего они всё это затеяли.

К концу недели на поляне вырос настоящий городок. Палатки — из плотной брезентовой ткани, которую нам привёз второй обоз, — стояли ровными рядами. Между ними оставили широкие проходы, чтобы можно было проехать с телегой. Шалаши из жердей и лапника, которые смастерили лесные жители, прятались среди деревьев на опушке. Навесы, крытые соломой и берестой, укрывали общие очаги и мастерские. Всё — аккуратное, добротное, с любовью. Я видела, как одна орчиха вышивает на пологе палатки какой-то древний узор — яркий, замысловатый, будто она хотела принести в это суровое место кусочек дома. Появились общие очаги — три больших каменных круга, где круглые сутки тлели угли, готовые принять новый хворост. Вырыли колодец — гномы нашли жилу на третий день и так радовались, что их ворчание сменилось громким горловым пением. Даже небольшую баню сложили — по инициативе Эльзы, которая вздыхала, что «люди ходят грязнее свиней».

И обозы от кронпринца приходили регулярно. Каждые два-три дня на дороге появлялись телеги — сначала их было две, потом три, потом пять. Возницы уже не боялись сворачивать к нам с большой дороги, а маги сопровождения лениво переговаривались с нашими часовыми. Они везли провизию — мешки, бочки, корзины, — инструменты, оружие, тёплую одежду. Я заметила, что с каждым разом груз становился разнообразнее: сначала только самое необходимое, потом — ткани, иголки, нитки, потом — книги и бумага, потом — даже детские игрушки, деревянные лошадки и куклы. Кто-то в столице знал, что в лагере есть дети. Маги, прибывавшие с обозами, проверяли защиту — ходили вдоль границ, водили руками, шептали заклинания, поправляя то, что истончилось за время их отсутствия. Воины проверяли оружие — таскали мечи из арсенала, взвешивали, пробовали на баланс, точили.

— Его высочество щедр, — заметила Ольгерра, когда привезли очередную партию муки и крупы. Мы стояли у ворот, и я видела, как её волчьи глаза скользят по мешкам, по клеймам на ящиках — по имперским символам, которые когда-то были для нас символом угнетения.