В прошлой жизни Я был Котом

Елена Красивская

В прошлой жизни Я был Котом

Глава 1

Я не помню смерти. Зато помню рождение — в той, другой жизни. Не человеческое рождение с криком и светом, а другое: мгновение, когда мир впервые пришёл в фокус.

Это было похоже на проявление фотографии в кислом растворе. Сначала — ничего. Потом — пятна. Потом — расплывчатые очертания, которые вдруг складываются в картинку.

Я лежал на боку. Подо мной был картон — мокрый, пахнущий прелыми листьями и чем-то горьким, похожим на мазут. Вокруг было темно, но не совсем — сквозь щели коробки пробивался мутный городской свет. Я попытался поднять голову, но мышцы не слушались: они были слишком слабыми, слишком новыми. Вместо этого я издал звук.

Писк.

Я не знал тогда, что это называется «писк». Я просто почувствовал, как внутри, в том месте, где у человека находится диафрагма, что-то сжалось, вытолкнуло воздух — и наружу вырвался тонкий, жалобный звук. Звук, который означал: «Я здесь. Мне страшно. Я голоден».

Никто не пришёл.

Я лежал в темноте и слушал. Дождь капал с жестяного козырька. Где-то далеко лаяла собака. Мимо проехала машина, и её фары на секунду осветили мою коробку — я увидел свои лапы. Маленькие, розовые, с прозрачными коготками. Нелепые.

«Это я», — подумал я. У меня не было слов для этой мысли. Было только ощущение: граница между «я» и «не я» проходит прямо здесь, по коже. И всё, что за пределами моей шерсти, — холодное, чужое, опасное.Я забился в угол коробки и затих.Прошло несколько часов. Или минут. Я не умел измерять время. Я только чувствовал, как голод становится всё острее, как из фонового неудобства превращается в нечто, занимающее всё пространство сознания. Голод пах. Он пах кислым молоком — там, где-то далеко, за стеной коробки, был мир, в котором была еда. Но у меня не было сил до него добраться.

А потом пришли шаги.

Я узнал их, даже не понимая, что такое «узнал». Два ритма. Один — лёгкий, быстрый, с шарканьем подошвы об асфальт. Второй — тяжелее, размереннее, увереннее.

— Мам, там кто-то пищит.

Голос. Высокий, детский, нежный. Я не понимал слов, но понимал интонацию. В ней было что-то, что заставило моё сердце — маленькое, бешено колотящееся — замедлиться на долю секунды.

— Ой, божечки, да это же котёнок… Бросили, что ли?

Второй голос. Ниже, но не менее теплый.

Потом крышка коробки отодвинулась. Свет ударил в глаза — я зажмурился и сжался ещё сильнее. Но свет не был враждебным. Он был просто светом.

Руки, которые меня подняли из коробки были чем-то особенным, от них пахло мамой, наверное, я тогда не знал, вернее не понимал как пахнет мама.

Это трудно объяснить человеку, который всегда был человеком. Быть взятым на руки — не когда тебя берут, потому что ты маленький и тебя надо перенести, а когда тебя берут, потому что ты нуждаешься в тепле, а у того, кто берёт, этого тепла в избытке. И оно перетекает в тебя, как вода из одного сосуда в другой.

Я перестал пищать. Я просто лежал на ладони — большой, тёплой, пахнущей шерстью и шоколадом, — и чувствовал, как вибрация её пульса передаётся через пальцы, через мои рёбра, прямо в то место, где у меня было сердце.

— Заберём его, мам. Ну пожалуйста.

— А папа что скажет?

— А папа не узнает до вечера, а вечером он уже не сможет сказать «нет», потому что полюбит.

Я не понял ни слова. Но я понял всё.

Так начиналась моя кошачья жизнь. Двадцать лет. Почти две трети моей памяти — не хронология, а коллекция ощущений. Тёплые руки. Блюдце молока. Подоконник, на котором я лежал и смотрел на воробьёв. Женский смех. Детский плач. Запах пирогов с яблоками. Запах дождя. Запах страха — когда я болел, когда меня везли к ветеринару, когда я чувствовал, что что-то не так, но не мог объяснить что.

А потом — двадцать лет спустя — я лежал на том же самом коврике, у той же самой батареи, и знал, что умираю. Не потому, что болел. Просто время кончилось.

Я закрыл глаза и приготовился к переходу. Я знал, что кошек ждёт кошачий Бог. Поле мятных трав. Молоко из серебряных мисок. Все мыши, которых ты когда-то не догнал — теперь они будут бежать медленно, специально для тебя.

Но вместо этого…

Что-то крутанулось.

Представьте себе колесо обозрения, которое внезапно срывается с оси и летит вниз, вращаясь с бешеной скоростью. Представьте, что вы внутри одной из кабинок, и вас швыряет из стороны в сторону, а мир за окном смазывается в цветную полосу.

А потом — тишина.

Я открыл глаза. Вокруг была белая комната, яркий свет, люди в масках. Кто-то держал меня вверх ногами и шлёпал по спине.

Я закричал.

Но это был не кошачий крик. Это был крик новорождённого человека.

Меня звали Александр. И я помнил всё.

Глава 2

Первые годы моей человеческой жизни были кошмаром, туманом — но не в том смысле, который вы подумали. Я не мучился от жестокости или бедности. Мои родители были обычными, даже хорошими людьми. Мама — библиотекарь, папа — инженер на заводе. Они хотели ребёнка, ждали его, радовались. Я слышал их голоса ещё до рождения — приглушённые, тёплые, сквозь стенку живота.

Проблема была не в них. Проблема была во мне.

Я видел лица родителей, слышал их голоса, но не узнавал их. Я узнавал их по запаху — мама пахла молоком и ванилью, папа — машинным маслом и табаком. Я мог определить, кто из них вошёл в комнату, ещё до того, как открывалась дверь. Я слышал их шаги за квартал, знал, когда они устали, когда они злятся, когда они грустят — по дыханию, по запаху пота, по тому, как они ставили ключи на тумбочку.

Я помнил.

Родители думали, что я особенный. Они говорили соседям: «Наш Саша такой наблюдательный, он всегда знает, кто идёт!» Они не знали, что это не наблюдательность. Это память. Память о том, как я, будучи котом, за минуту до прихода хозяев вставал с подоконника, потягивался и бежал к двери, потому что слышал их шаги за сто метров.

Не так, как вы думаете. Не хронологию. Не «в 1985 году меня подобрали у мусорных баков». Я помнил ощущения — плотные, почти материальные. Запах шерстяного пледа. Чувство, когда тебя гладят за ухом. Страх грозы — не абстрактный «я боюсь грома», а конкретное, мышечное сжатие, желание забиться в самый тёмный угол и замереть.

Проблема была в том, что я не мог объяснить это родителям.

— Мам, — спросил я однажды в три года, — а почему у людей нет усов?

— У некоторых есть, — ответила она, думая, что я шучу. — Папа, например, бреется каждое утро.

— Нет, я не про такие усы. Я про длинные, которые чувствуют ветер.

Мама посмотрела на меня странно. Потом погладила по голове и сказала: «Ты у меня фантазёр».

Я замолчал. Понял, что мои вопросы — неправильные. Они вызывают у мамы не ответ, а беспокойство. В её глазах появлялась тень — быстрая, как пробежавшая мышь. Я не хотел, чтобы она смотрела на меня так.

Через год я совершил ещё одну ошибку.

Мы сидели на кухне. За окном шёл дождь — крупный, тёплый, летний. Капли стучали по подоконнику, по жестяному козырьку, по листьям старой берёзы. Я смотрел на дождь и вдруг понял — я знаю этот звук. Я слышал его сотни раз, когда лежал на подоконнике и смотрел, как вода заливает двор.

— Мам, — спросил я, — а почему у людей нет хвостов?

Она улыбнулась. Она всегда улыбалась, когда я говорил странные вещи.

— Потому что мы не кошки, Сашенька.

— А я был кошкой. Раньше. До того, как стал Сашенькой.

Ложка выпала из её рук. Звякнула о тарелку и покатилась по столу, оставляя за собой молочный след. Мама смотрела на меня так, будто я сказал что-то страшное. Её глаза расширились, лицо побледнело, руки задрожали.

— Кто тебе сказал такую глупость?

— Никто. Я помню.

Она отвела меня к врачу. Психиатру с добрыми глазами и холодными пальцами. Мы сидели в кабинете. За окном шёл снег — хлопья падали медленно, кружились в воздухе, ложились на подоконник. Я смотрел на них и думал о том, как в прошлой жизни я любил снег — сидеть у окна и смотреть, как белые мухи засыпают сад.

— Как тебя зовут? — спросил доктор.

— Саша.

— Сколько тебе лет?

— Четыре.

— Ты любишь животных?

— Да. Особенно кошек.

— Почему?

— Потому что я был кошкой.

Доктор делал пометки в блокноте. Его рука скользила по бумаге — шшш, шшш. Мама сидела в углу и плакала — тихо, невесомо, как снег за окном.

— У вашего сына лёгкая форма расстройства аутистического спектра, — сказал он маме, когда я замолчал. Он будет жить нормальной жизнью. Но у него может быть богатое воображение. Иногда — слишком богатое.

Я не стал спорить. Я уже понял: никто не поверит. Никто не поверит, что я помню дом с зелёной крышей, яблоню во дворе, старый ковёр и женщину, которая гладила меня за ухом и называла Батошей.

Я замолчал. Навсегда. С тех пор я говорил только по делу. Только когда спрашивали. Только когда нельзя было молчать.

Я стал отшельником в собственном теле.

К пяти годам я уже чётко разделял мир на две части: то, что можно говорить, и то, что нельзя. Можно: «Я хочу есть», «Мне холодно», «Почему трава зелёная?» (хотя на самом деле мне было всё равно, почему трава зелёная — я видел её в кошачьей гамме, серо-жёлтой). Нельзя: «Мне снился дом с яблоней», «Я помню, как пахнет твоя шуба изнутри», «Почему люди не сворачиваются клубком, когда засыпают?»

Я стал говорить всё меньше.

Мне пришлось научится молчать.

В школе это заметили сразу. Учителя жаловались родителям: «Ваш мальчик странный. Он не играет с другими детьми. Он смотрит в одну точку. Иногда он начинает раскачиваться на стуле — просто так, без причины».

Причина была. Я раскачивался, потому что моё тело требовало ритма. Когда я был котом, я часами мог сидеть неподвижно, следя за мухой, — но когда я волновался, я начинал бить хвостом. У меня не было хвоста. Поэтому я раскачивался.

Но разве это объяснишь?

В семь лет меня отвели к врачу. Невролог, психиатр, ещё какие-то специалисты в белых халатах. Они давали мне картинки, задавали вопросы, просили сложить кубики. Я выполнял всё механически, думая о другом — о том, что за окном сидит воробей, такой же, как в прошлой жизни, и я знаю, что он сейчас сделает: сначала почистит левое крыло, потом правое, потом чирикнёт три раза.

— Синдром Аспергера, — сказала врач маме. — Форма расстройства аутистического спектра. Высокофункциональный.

— Он будет нормальным? Это серьёзно?— спросила мама.

Врач помолчала. Потом сказала:

— Он будет особенным. У таких детей часто бывают выдающиеся способности в одной узкой области. Обратите внимание на математику.

Мама плакала. Я сидел на кушетке и смотрел на её слёзы. Мне было жаль её, но я не знал, как это показать. Кошки не плачут. Кошки просто трутся головой о руку. Но я был человеком, и трение головой у людей называется «странное поведение».

Поэтому я ничего не сделал.

Глава 3

Сентябрьское утро было серым. Небо наливалось свинцом, пахло дождём и опавшими листьями. Я стоял у входа в школу, смотрел на детей, которые бегали, смеялись, кричали, — и чувствовал, как внутри меня поднимается волна чужого шума. Он давил на уши, мешал дышать.

Я стоял у входа в класс. Запахи — сотни запахов — ударили в нос одновременно, как удар кулака. Мел — сухой, известковый, оседающий на языке. Старая древесина парт — тёплая, с нотками смолы и времени. Детский пот — резкий, солёный, смешанный с мылом и карамелью. Клей для обоев — сладковатый, липкий. Жвачка — мятная, с искусственной свежестью. Дешёвые цветочные духи учительницы — пронзительные, как крик. Мыло, хлеб из столовой, чернила, пыль, металл — всё смешалось в один густой, вязкий коктейль, который оседал на языке и заставлял меня кашлять. Я зажмурился. Мне хотелось забиться в самый тёмный угол и замереть. Как в прошлой жизни, когда я прятался от грозы под кроватью, прижимаясь ушами к холодному полу и слушая, как гром сотрясает небо.

— Тебя как зовут? — спросила девочка с косичками. Она стояла рядом и улыбалась — улыбкой, которая не достигала глаз. Я чувствовал её запах — мыло и карамель, приторно-сладкий, как конфета на языке. Приятный, но слишком близкий. Слишком личный.

— Александр, — сказал я, глядя в пол.

— Я Катя. Хочешь дружить?

— Нет.

Она обиделась. Её улыбка погасла, как задутая свеча. Отошла. Её запах исчез. Стало легче — воздух стал чище, прозрачнее, я снова мог дышать.Но легкость продлилась недолго. На перемене я стоял у окна и смотрел на деревья. Качались ветки. Шелестели листья. Пахло землёй и травой — влажной, осенней. Запах был правильным, родным.

Но легкость продлилась недолго. На перемене я стоял у окна и смотрел на деревья. Качались ветки — медленно, тяжело, как уставшие руки. Шелестели листья — шорох был похож на шёпот. Пахло землёй и травой — влажной, осенней, с горьковатой ноткой увядания. Запах был правильным, родным, он возвращал меня в прошлое, в те дни, когда я лежал на траве и чувствовал, как земля дышит подо мной.

— Эй, странный! — крикнул кто-то за спиной.

Я обернулся. Трое мальчиков. Старше меня. Большие, громкие. От них пахло потом и агрессией — резко, остро, как укус. Я чувствовал это. Запах вражды. Он проникал в нос, вызывал тошноту.

— Ты чё, не разговариваешь? — спросил один. — Ты чё, ненормальный?

Я молчал. Потому что знал — если заговорю, скажу что-то не то. Что они злые. Что я хочу, чтобы они ушли.

— Да он тупой, — сказал второй. — Смотри, он даже не моргает.

— Я не тупой, — ответил я. — Я просто не хочу с вами разговаривать.

Они рассмеялись. Жестоко, громко, противно — смех бил по ушам, как колокол.

— А если мы тебя ударим? Ты заговоришь?

Я почувствовал страх. Древний, животный страх — когда надвигается опасность, а ты не можешь убежать. Я хотел забиться в угол, спрятаться, стать маленьким и незаметным, как кот, который видит большую собаку и прижимается к земле, становясь плоским, невидимым, растворяясь в тени.

Один из них толкнул меня. Я упал — руки вылетели вперёд, чтобы смягчить удар. Ударился коленкой об пол. Боль вспыхнула яркой точкой, разлилась по ноге, и запах крови — тонкий, металлический, как ржавчина — ударил в нос.

Инстинкт. Не человеческий — кошачий. Древний, как мир. Я вскочил, не как человек — как зверь. Быстро, бесшумно, одним движением, которое не требовало времени. Мои руки сжались в кулаки, но я не думал о драке. Я думал о бегстве. О том, чтобы убраться с этой территории, спасти себя, спрятаться, переждать угрозу.

Выбежал из класса, далее бежал по коридору, вниз по лестнице, мимо учителей, которые кричали мне вслед, я бежал так быстро, как никогда в жизни. Ноги сами знали, куда ставить ступни. Я огибал углы, уворачивался от людей. Я чувствовал ветер на лице, запах свободы, открытого пространства.

Я выбежал на улицу. Убежал в парк. Вбежал в кусты — высокие, колючие, пахнущие шиповником и сыростью. Рухнул на влажную землю всем телом, отдышавшись, сел, прижавшись спиной к шершавому стволу старого дуба.

Вдохи вырывались из груди хриплыми, рваными звуками. В воздухе стоял аромат мокрых листьев — горьковатый, осенний аромат. Покоем. Тишиной. Дождь начинался — мелкий, холодный. Капли падали на лицо, смешиваясь со слезами.

Я плакал. Впервые в жизни. Слёзы текли по щекам — горячие, солёные, непривычные. Я не знал, что люди плачут так — громко, всхлипывая, размазывая по лицу грязь и слёзы. Я плакал, потому что я был человеком. Потому что я не мог быть тем, кем был раньше. Кот не плачет. Кот убегает, прячется, а потом возвращается, когда опасность миновала, и снова становится спокойным, уверенным, цельным.

А человек — плачет. Я сидел в кустах до вечера. Смотрел на небо, которое темнело. Слушал, как ветер шевелит листья. Думал о доме — о том доме, где я был в безопасности. Где меня гладили по голове и говорили: «Ты мой хороший, мой умный кот».

Я закрыл глаза. Представил её — размытое лицо, тёплые руки. Я знал — она была. Она ждала. Где-то там, далеко.

И я должен был найти её.

Глава 4

Когда я понял, что люди не могут меня понять,я обратился к математике. Цифры были чистыми, прозрачными. Они не пахли, не кричали, не требовали смотреть в глаза. Я мог решать часами. Когда я решал — я не чувствовал.

Мир людей был хаотичным. Люди врали. Люди улыбались, когда им было грустно. Люди говорили «как дела?», не желая знать ответ. Математика не врала. Уравнения не требовали от меня смотреть в глаза. Интегралы не обижались, если я не поздоровался.

Я сидел с задачами часами. Ночью, когда все спали, сидел за столом и решал. Я выводил формулы, доказывал теоремы.

Когда я решал задачи, шум в голове утихал. Воспоминания — расплывчатые, цветные, бесполезные — отступали на второй план. Оставались только линии, числа, символы. Чистота.

Я делал это не для того, чтобы стать великим — я делал это, чтобы выжить. Потому что когда я решал — я не чувствовал. Я забывал о доме, о яблоне, о ней.

А помнил и чувствовал я всё: помнил, как пахло её платье — лён, лаванда, тёплое молоко, помнил её голос — низкий, мурлыкающий, когда она читала мне сказки. «Ты мой хороший, Батоша. Ты мой котик».

Я закончил школу экстерном в тринадцать лет. В пятнадцать поступил в университет. В восемнадцать защитил диплом с отличием. В двадцать три — кандидатскую.

Мои однокурсники считали меня роботом. Я не обижался. Роботы — хорошие машины. Они не чувствуют боли, когда на них не смотрят.

А я чувствовал.

Каждую ночь я ложился в кровать, закрывал глаза — и проваливался в прошлое. Не в сны — в воспоминания.

Потом я просыпался. И понимал, что лежу один в пустой квартире. Что рука, которой я касался лица, — моя собственная, холодная. Что голос, который я слышал, был всего лишь фантомом.

— Кто вы? — шептал я в темноту. — Где вы?

Тишина.

И внутри неё — невыносимое, щемящее чувство, которое не имело названия. Не тоска. Не боль. Не одиночество. Это было что-то другое: знание того, что ты потерял что-то важное, но не можешь вспомнить что. Как если бы из твоей груди вырезали кусок, а дыра заросла новой кожей, но иногда, когда дышишь слишком глубоко, ты чувствуешь, что там — пустота. И она была заполнена раньше. Чем-то тёплым. Чем-то живым.

Однажды, я сидел в своей пустой квартире, смотрел на дождь, который барабанил по стеклу. И вдруг — в углу комнаты появилась тень. Она не принадлежала ни одному предмету. Она просто была. И она смотрела на меня.

«Ты не должен был родиться, Александр. Ты — ошибка».

Тень шагнула вперёд. Я хотел отшатнуться, но не мог пошевелиться. Холод сковал мои руки и ноги.

«Я пришёл за тобой. Ты помнишь. Ты ищешь. И я не позволю тебе найти».

Я провалился в темноту.

Был ли это сон? Или что-то другое? Я не знал. Но когда я проснулся — на полу, у стены, на которой висела моя тень, — я понял: кто-то или что-то пришло за мной.

Глава 5

Я проснулся на полу, дрожа, в холодном поту. Сердце билось где-то в горле. Тени не было. Но в воздухе остался запах — металл и сырость.

Я не мог понять, что это было. Сон? Реальность? Или я окончательно сошёл с ума?

В институт я пришёл с опозданием. Поднялся на пятый этаж, открыл дверь лаборатории — и замер.

В комнате пахло. Лаванда. Дождь. Мята. И ещё что-то — знакомое до мурашек. В углу, за моим столом, сидела девушка. Каштановые волосы, заплетённые в косу. Глаза — зелёные, как трава после дождя. На её запястье — браслет с сапфиром, который пульсировал синим светом. Она улыбалась — не навязчиво, а мягко, уголками губ, как улыбаются коту, который пришёл погреться.

— Доброе утро, — сказала она.

— Кто вы?

— Меня зовут Алиса. Ваш новый ассистент.

— Мне не нужна помощь.

— Начальник сказал, что нужна.

Я хотел возразить, но её запах проникал внутрь меня. Я не мог сказать «нет».

— Что вы знаете о проводниках? — спросила она, будто прочитав мои мысли.

Я замер.

— Я… не знаю, о чём вы.

— Знаешь. Ты просто боишься сказать.

Она подошла ко мне. Её браслет засветился ярче. Я чувствовал тепло, исходящее от него, — и в ответ внутри меня загорелось что-то такое же.

— Я знаю, кто ты, Александр. Ты — проводник. Твоя душа расколота. И кто-то хочет тебя уничтожить. Я здесь, чтобы помочь.

— Кто ты?

— Я — твой страж. И твой друг.

Она взяла меня за руку. Её ладонь была тёплой, и от неё по моему телу побежали электрические разряды.

— Я видела тебя в своих снах, — сказала она. — Всегда. Я не знала, кто ты. Но когда я увидела тебя — я поняла. Ты — тот, кого я ждала.

В этот момент в дверь постучали. Курьер принёс конверт. Внутри была фотография — старая, чёрно-белая. Дом с зелёной крышей, яблоня, женщина на крыльце. Я упал на колени. Это была она. Моя хозяйка.

На обороте было написано: «Жду тебя, Батоша».

Мы вышли из института. Дождь начинался — крупный, тяжёлый. Ветер гнул деревья. И среди шума дождя я услышал шёпот: «Ты нашёл её, Батоша. Но ты не знаешь, что она — моя западня». Я обернулся. Только тень на мокром асфальте. Моя тень. Она смотрела на меня. «Я — твоя вторая душа. И я не хочу, чтобы ты её нашёл». Я хотел возразить — слова уже вертелись на языке, острые и колючие. Но вдруг я почувствовал, что её запах проникает внутрь меня — тёплый, мягкий, как шерстяной плед. Он заполнял пустоту, которую я носил в себе двадцать лет. И я не мог сказать «нет».

Глава 6

Через неделю мы с Алисой работали вместе. Она была умной, быстрой, понимающей. Она не лезла в душу — просто была рядом. Но иногда она смотрела на меня так, будто видела что-то, чего не видят другие.

— Ты ищешь, — сказала она однажды. — Я вижу. Ты ищешь свой дом.

— Откуда ты знаешь?

— Я чувствую. Я всегда чувствовала.

Мы засиделись допозд