Асфальтовый мёд

В тот вечер я приехал домой и впервые за долгое время не стал включать ноутбук с рассылкой резюме. Вместо этого я открыл приложение такси, посмотрел на историю поездок и начал анализировать. В какие часы больше заказов? В каких районах выше тарифы? Где дольше всего пробки? Я исписал три страницы мелким почерком, и это было похоже на университетские конспекты, только гораздо интереснее. Потому что теперь это была не теория. Это была моя жизнь.

Глава четвёртая. Тени однокурсников.

Прошло около двух месяцев с того дня, как я впервые сел за руль. К концу декабря я уже не просто работал таксистом — я жил этой работой, дышал ею, встраивал её в свой распорядок с той же естественностью, с какой раньше встраивал пары и семинары. За это время я многое понял про Москву. Вернее, про ту её часть, которую не показывают на открытках.

Я понял, что город живёт по двойным стандартам. Есть Москва дневная — та, что сверкает витринами, пахнет кофе и дорогим парфюмом, ездит на «Мерседесах» и стоит в пробках с каменными лицами. И есть Москва ночная — та, что просыпается после одиннадцати, когда зажигаются жёлтые фонари, а на улицы выползают те, кому не спится. Именно ночная Москва стала моей специализацией. Я выходил на линию часов в восемь вечера и работал до пяти утра, потому что ночью тарифы были выше, пробок меньше, а пассажиры — откровеннее. За эти два месяца я повидал столько, сколько иной не увидит за всю жизнь. Я возил чиновников, которые, напившись, начинали хвастаться откатами. Возил жён олигархов, которые плакали в трубку, выясняя отношения с любовницами. Возил студентов, которые репетировали передо мной свои защиты дипломов. Возил бабушек, которые ездили по ночам в аптеку за лекарством для внуков. Каждый раз, когда в мою машину садился новый человек, я чувствовал себя немного антропологом: изучал повадки, слушал интонации, запоминал фразы.

Но самыми болезненными были встречи с теми, кого я знал раньше. С тенями моей прошлой жизни. Первая такая встреча случилась в конце ноября. Я забрал заказ на Кутузовском — пассажир вызвал такси класса «комфорт», но агрегатор по ошибке распределил его на меня, потому что свободных машин класса выше поблизости не оказалось. Я подъехал к офисному центру и замер: из дверей вышел Игорь Самойлов, мой однокурсник. Тот самый Игорь, который вечно списывал у меня макроэкономику и умолял «Жень, ну выручи, ну зачёт через два дня, а я ничего не понимаю». Тогда он ходил в растянутом свитере и просил взаймы до стипендии. Сейчас он был в дорогом пальто, с портфелем из тиснёной кожи и с таким выражением лица, будто владел половиной этого города. Он сел на заднее сиденье, уткнулся в телефон, и я слышал, как он кому-то диктует: «Нет, этот контракт не пойдёт. У нас риски по валютной оговорке превышают допустимый порог, нужна новая редакция». Я молча вырулил на проспект, стараясь не смотреть в зеркало заднего вида. Сердце колотилось где-то в горле. Минут десять мы ехали молча. Потом он вдруг поднял глаза, встретился со мной взглядом в зеркале и замер.— Князев? — спросил он недоверчиво. — Ты? Я сглотнул. Можно было бы соврать, притвориться кем-то другим, но Игорь знал меня пять лет. Он не мог ошибиться.— Я, — сказал я, не оборачиваясь. — Привет, Игорь. Повисла пауза — тяжёлая, как бетонная плита. Игорь отложил телефон и несколько секунд просто смотрел на мой затылок.— Ты таксуешь? — спросил он наконец, и в его голосе смешались удивление, неловкость и что-то ещё, что я не сразу распознал. Позже я понял: это было злорадство. Тонкое, почти незаметное, но злорадство.— Таксую, — подтвердил я.— А как же твой красный диплом? Ты же лучшим был на курсе. Гольдман говорил, что ты в Минэкономразвития пойдёшь.— Гольдман ошибся, — сказал я. — В Минэкономразвития пошли те, у кого фамилии. А у меня только диплом. Игорь хмыкнул, и в этом хмыканье прозвучало всё, что он думал о моём падении. Потом он назвал адрес на Рублёвке, и остаток пути мы проехали в молчании. На прощание он сунул мне купюру и сказал: «Сдачи не надо. Удачи тебе, Князев. Не пропадай». И вышел. А я ещё долго сидел в машине, сжимая в руке две тысячи рублей, которые он дал за поездку стоимостью в восемьсот, и думал, что эта разница и есть цена нашего общего прошлого.

Вторая встреча случилась через пару недель. Я стоял на заправке на Ярославском шоссе, грел руки о картонный стакан и курил, когда из соседней машины вышла Лена Кораблёва, моя бывшая одногруппница. Мы не виделись года два. Она была из тех, кто всегда сидел на первой парте, записывал каждое слово профессора и сдавал всё на пятёрки, но без блеска, без искры — просто за счёт усидчивости. Она узнала меня сразу и, в отличие от Игоря, не стала скрывать удивления.— Жень, — сказала она, подходя. — Я смотрю, ты таксистом работаешь?— Да, — коротко ответил я.— А я в «Газпромбанке», — сказала она не без гордости. — Аналитиком. Платят, правда, не очень, но зато стабильность, соцпакет, ипотека. А ты почему не по специальности? У тебя же такой потенциал был.Я посмотрел на неё и вдруг подумал, что мы с ней похожи больше, чем она думает. Мы оба старались, оба учились, оба хотели лучшего. Только ей повезло — она попала в струю, а меня выбросило на обочину. Но говорить ей об этом я не стал.— Не срослось, — ответил я. — Рынок труда, знаешь ли.— Да уж, — она покачала головой. — Слушай, если хочешь, я могу спросить у нашего HR, вдруг есть вакансии младшего персонала. Ну, курьера или что-то такое. Всё лучше, чем баранку крутить.— Спасибо, Лен, — сказал я, чувствуя, как внутри закипает что-то горькое, — я подумаю.Она уехала, а я остался стоять с остывшим кофе в руке. «Младший персонал». Для них я уже не коллега, не конкурент, не равный. Я — младший персонал. Обслуживающий. Тот, кто стоит за дверью, пока они сидят в переговорной. Тот, о ком говорят «потенциал был», как будто я уже умер. Эта встреча задела меня сильнее, чем я ожидал.

Я приехал домой, лёг на диван и пролежал так до утра, глядя в потолок и прокручивая в голове её слова. «У тебя такой потенциал был». Был. Прошедшее время. Как будто моя жизнь закончилась в двадцать три года, а всё, что дальше, — это какой-то черновик, который никто не будет читать.

А потом случилась третья встреча, которая перевернула всё с ног на голову. Это было перед самым Новым годом, числа двадцать восьмого декабря. Москва стояла в пробках — все ехали за подарками, за продуктами, за ёлками. Я взял заказ на Тверской и приехал по адресу. Из подъезда вышел профессор Гольдман. Тот самый. Я не видел его с самого выпускного. Он постарел, осунулся, но усы всё так же топорщились в стороны, придавая ему вид старого моржа, который случайно забрёл в мегаполис. Он сел на заднее сиденье и сразу назвал адрес в центре. Я включил счётчик и вырулил в поток. В салоне повисла тишина. Потом он вдруг сказал:— Молодой человек, простите, я, кажется, вас знаю. Вы не учились у меня? Я сжал руль. Можно было бы отмолчаться, но я уже устал прятаться.— Учился, — сказал я. — Князев. Евгений. Выпуск два года назад. Красный диплом. Гольдман замолчал. Я слышал, как он тяжело дышит. А потом он сказал фразу, которая осталась во мне навсегда:— Князев Я помню вас. Вы лучшую работу по волатильности написали. А теперь таксистом? Как же так?— Рынок, — коротко ответил я. — Конкуренция. Связи.— Связи, — повторил он горько. — Да, связи. Я сорок лет преподаю и знаете, что я понял? В этом городе каждый третий таксист — бывший отличник. Просто они молчат об этом. Это не ваша вина, Женя. Это вина системы, в которой диплом превратился в фантик. Мне стыдно перед вами. Я вас учил, обещал золотые горы, а по факту — он не закончил. Мы приехали. Он вышел, достал кошелёк и протянул мне пять тысяч рублей. Я попытался отказаться, но он сунул купюру мне в ладонь и сказал: — Не сдавайтесь. Такие, как вы, нужны стране. Даже если страна этого пока не понимает. И знайте: ваш диплом — это не просто корочка. Это доказательство того, что вы умеете думать. А думающие люди рано или поздно находят свой путь. Он ушёл, а я остался сидеть в машине, глядя на мятую пятитысячную купюру. Эти слова — «не сдавайтесь», «ваш диплом — это не просто корочка» — были тем, чего мне не хватало все эти месяцы. Я не знал, увижу ли Гольдмана снова, но я знал точно: его слова останутся со мной. Как компас. Как напоминание.

Вечером я вернулся домой и первым делом полез в бардачок. Диплом лежал там, под стопкой старых чеков и запасными перчатками. Я достал его, развернул и долго смотрел на строчки. «Диплом с отличием». Когда-то эти слова были моим козырем, потом — моим клеймом. Теперь я смотрел на них иначе. Может быть, это и правда доказательство того, что я умею думать. И может быть, думающие люди действительно находят свой путь. Просто не всегда тот, который они себе представляли.

В тот вечер я позвонил маме. Она, как всегда, спросила про работу. Я набрал воздуха и сказал:— Мам, я таксист. Уже три месяца. Тишина в трубке. Потом её голос, осторожный, как первый лёд:— Женя, но как же... Твой диплом... Ты же шесть лет учился...— Знаю, мам. Но сейчас так. Ты не переживай. Я зарабатываю, у меня есть план. Просто нужно время. Она вздохнула, и я услышал, как она всхлипнула.— Я всё равно горжусь тобой, сынок. Любая работа — достойная. Лишь бы ты был здоров. Лишь бы не отчаялся.— Не отчаюсь, — пообещал я. — Я приеду на Новый год. Жди. Я положил трубку и почувствовал странное облегчение. Я перестал врать. Перестал притворяться. И впервые за долгое время мне стало легко.

Глава пятая. Лера: анатомия разрыва.

Отношения умирают не мгновенно. Это не выстрел и не удар ножа — это долгая, изматывающая болезнь, которую поначалу не замечаешь, списывая симптомы на усталость, на погоду, на временные трудности. А когда замечаешь — уже поздно. Метастазы проникли всюду, и остаётся только зафиксировать смерть.С Лерой мы прожили вместе почти четыре года. Из них три с половиной были счастливыми — во всяком случае, мне так казалось. Мы ссорились, как все, мирились, строили планы, смеялись, занимались любовью, ругались из-за немытой посуды, а потом снова смеялись. Я не замечал трещин, потому что не хотел их замечать. Мне было удобно думать, что у нас всё хорошо, что мы — та самая пара, которая «создана друг для друга». А когда реальность перестала совпадать с этой картинкой, я просто отворачивался. Первые звоночки прозвенели ещё до выпускного. Лера начала задерживаться на работе — сначала на полчаса, потом на час, потом до ночи. Она говорила, что это практика, что её ценят как специалиста, что она хочет попасть в ординатуру и ей нужно себя проявить. Я верил. А что мне оставалось? Она возвращалась домой уставшая, падала на кровать, отворачивалась к стене и засыпала, не сказав мне ни слова. Иногда я слышал, как она вздыхает во сне — тяжело, протяжно, словно даже во сне она несла какой-то груз. Я не спрашивал, что с ней. Боялся услышать ответ. Потом начались другие мелочи. Она перестала носить мои подарки — те самые серьги-капли, которые я подарил ей на день рождения, когда мы были на третьем курсе. Сказала, что они не подходят к новому стилю. Потом сменила духи — раньше пахла кокосом, а теперь чем-то сложным, мускусным, дорогим. Я спросил однажды: «Откуда духи?» Она ответила: «Подарок от коллеги». Я не стал уточнять, какого именно коллеги. Имя «Глеб Игоревич» я впервые услышал случайно. Лера забыла телефон на кухонном столе, а сама была в ванной. Телефон зажужжал, высветилось уведомление: «Глеб Игоревич: Сладкая, как насчёт ужина в четверг?» Я стоял и смотрел на экран, пока он не погас. В груди что-то оборвалось, но я сказал себе: «Не выдумывай. Это просто коллега. Это ничего не значит». И не сказал Лере ни слова. Ни в тот день, ни на следующий. Я запихнул эту боль глубоко внутрь, туда же, куда запихивал все свои неудачи с работой, и сделал вид, что всё нормально. Последние месяцы перед разрывом мы почти не разговаривали. Не ссорились — ссора требует эмоций, требует участия, — а просто существовали параллельно, как два трамвая, идущие по одному маршруту, но в разное время. Я приходил с ночных смен, она уходила на работу. Когда я просыпался, она уже спала. Когда она возвращалась, я снова уезжал. Мы передавали друг другу эстафету молчания, и квартира наполнялась им, как вода наполняет тонущий корабль.Однажды я попытался поговорить. Был редкий вечер, когда мы оба оказались дома. Я приготовил ужин — ничего особенного, просто пасту с томатным соусом, — зажёг свечу, которую мы привезли из какой-то давней поездки. Она села за стол, поковыряла вилкой и отодвинула тарелку.— Жень, — сказала она, глядя не на меня, а куда-то в стену, — нам нужно серьёзно поговорить.Я замер с вилкой в руке. Сердце ухнуло вниз, потому что фраза «нам нужно серьёзно поговорить» никогда не предвещает ничего хорошего. Это как в анекдоте про врача, который говорит: «Присядьте». После этого не встают.— О чём? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри уже всё дрожало.— О нас. О том, куда мы движемся. Вернее, о том, что мы никуда не движемся.Я отложил вилку и посмотрел на неё. Лера сидела, выпрямив спину, сжав губы в тонкую линию, и была похожа на ту Леру, которую я знал всегда, — собранную, решительную, знающую, чего она хочет. Но в глазах было что-то новое. Усталость. Нет, не усталость — опустошённость. Так смотрят люди, которые долго несли неподъёмный груз и наконец решили его бросить.— Жень, я устала, — продолжила она тихо, но каждое слово звучало как приговор. — Я устала ждать. Ты говоришь, что ищешь работу, но проходят месяцы, а ты всё так же крутишь баранку. Ты получил красный диплом, у тебя светлая голова, а ты сидишь в такси. Я не виню тебя — я знаю, что ты стараешься. Но я больше не могу. Мне двадцать пять, я хочу семью, детей, стабильность. Хочу не считать копейки до зарплаты. Хочу не врать маме, что у нас всё хорошо. Хочу будущего.— Я тоже хочу будущего, — сказал я, и голос сорвался на полуслове. — Я работаю над этим. Дай мне ещё немного времени.— Сколько? — спросила она, и в этом вопросе был не сарказм, а искреннее отчаяние. — Сколько тебе нужно времени, Жень? Год? Два? Пять? Я не могу ждать бесконечно.Я не ответил, потому что не знал, что ответить. Она была права — я не мог обещать ей ничего конкретного. У меня не было ни плана, ни гарантий, ни перспектив, которые можно было бы положить на стол и сказать: «Смотри, это наше будущее, оно реально». У меня были только ночные смены, картонные стаканы кофе и разговоры с пьяными пассажирами. Она встала из-за стола.— Я пока поживу у подруги, — сказала она, не глядя на меня. — Нам обоим нужно подумать.— Лера...— Не надо, Жень. Не сейчас. Я правда устала. Она ушла в спальню, а я остался сидеть за столом, глядя на остывшую пасту и догорающую свечу. Этот разговор был первой трещиной. Вторая пошла через неделю, когда она вернулась. Мы не обсуждали её отсутствие — просто продолжили существовать параллельно, но теперь между нами поселилась чужая тень. Я знал, что она видится с «Глебом Игоревичем», она знала, что я знаю, но мы оба делали вид, что ничего не происходит. Это была игра с открытыми картами, где каждый боится первым сказать «пас». Финальный разговор произошёл на кухне. Было утро, серое и промозглое, под потолком мигала перегорающая лампочка — та самая, которую я обещал заменить ещё месяц назад. Лера стояла у окна с чашкой кофе в руках и смотрела, как дождь заливает стекло. Я сидел за столом, вертя в пальцах вилку.— Я ухожу, — сказала она, не оборачиваясь. Вилка выпала из моих пальцев и звякнула о тарелку.— Совсем? — глупо спросил я, хотя уже знал ответ.— Совсем. Я долго думала, Жень. Месяц, наверное. И поняла, что так больше нельзя. Ты хороший, ты очень умный, но... я не могу ждать, пока ты станешь тем, кем обещал. У меня есть шанс построить нормальную жизнь, и я хочу им воспользоваться. Прости меня.— Это из-за него? — спросил я, и в голосе прозвучала горечь, которую я не смог скрыть. — Из-за Глеба Игоревича? Она повернулась и посмотрела мне в глаза. Впервые за долгое время — прямо, без увиливаний.— Он хотя бы знает, чего хочет, — сказала она тихо. — И может это дать. Мне не нужны миллиарды, Жень. Мне нужна стабильность. Мне нужен мужчина, который не стесняется того, чем занимается. Мне нужен человек, с которым я смогу строить планы, а не ждать у моря погоды. Она поставила чашку на подоконник, взяла сумку — уже собранную, я заметил, она подготовилась заранее — и пошла к двери. На пороге обернулась.— Ключи оставь в почтовом ящике. И... Жень, ты не пропадёшь. Ты сильный. Просто сейчас ты этого не знаешь. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Я остался сидеть за столом, глядя на мигающую лампочку, и чувствовал, как внутри что-то медленно умирает.

Я не плакал — не мог. Слёзы пришли позже, через несколько дней, когда я ночью стоял на заправке и грел руки о картонный стакан. А тогда я просто сидел и смотрел в стену, и в голове крутилась одна мысль: «Я потерял её. Я потерял всё, что у меня было». И только много позже я понял: я не потерял ничего, кроме иллюзий. Но это понимание пришло ещё не скоро.

Часть 3

Глава шестая. Последнее собеседование.

После ухода Леры прошло около двух недель. Две недели, которые я прожил как в тумане — не помню деталей, не помню, что ел и спал ли вообще. Помню только бесконечные ночные смены, белые полосы встречных фар на мокром асфальте и тишину пустой квартиры, которая давила на уши. Я включал телевизор, чтобы создать хоть какой-то шум, но даже голоса ведущих казались мне ненастоящими, картонными, как декорации в плохом театре.Я продолжал таксовать, потому что это было единственное, что у меня осталось. Днём спал или пытался спать — лежал, уставившись в потолок, и прокручивал в голове все наши разговоры с Лерой, все моменты, когда я мог что-то изменить, но не изменил. Вечером выходил на линию и работал до рассвета. Агрегаторы не спрашивают о твоём настроении, им всё равно, бросила тебя девушка или нет. Им важно, чтобы ты принял заказ, доехал до клиента и поставил галочку «выполнено». И я ставил.Однажды утром, когда я вернулся домой и рухнул на диван не раздеваясь, меня настигло странное ощущение. Я вдруг понял, что больше не могу. Не могу просыпаться в пустой квартире, не могу смотреть на мигающую лампочку, которую так и не заменил, не могу слышать в голове Лерин голос. Что-то должно измениться. Либо я сейчас встану и сделаю шаг, либо лягу и больше не встану.Я сел на диване, протёр глаза и открыл ноутбук. На рабочем столе до сих пор висела папка «Резюме и вакансии». Я открыл её, пролистал десятки сохранённых объявлений и вдруг наткнулся на то, что пропустил раньше. «Международная консалтинговая компания "Бридж-Консалт" объявляет конкурс на позицию младшего аналитика. Требования: высшее экономическое образование, знание английского, опыт работы от года. Зарплата — от восьмидесяти тысяч рублей». Восемьдесят тысяч — это в два раза больше, чем я зарабатывал в такси при самой удачной неделе. В четыре раза больше, чем мне предлагали на том первом собеседовании в инвестбанке. Я посмотрел на дату: приём резюме до конца недели. Сегодня была пятница.Я вскочил и начал лихорадочно перебирать вещи. Костюм — тот самый, тёмно-синий, купленный на последние деньги, — лежал в шкафу, аккуратно сложенный и пахнущий нафталином. Я надел его, встал перед зеркалом и не узнал себя. Из зеркала смотрел осунувшийся, бледный человек с тёмными кругами под глазами и затравленным взглядом. Человек, который не спал нормально уже много недель. Человек, который потерял любовь, веру в себя и почти потерял надежду. Но в глубине его глаз ещё тлел какой-то огонёк — последний, умирающий, но тлел. И я решил, что это мой последний шанс.Офис «Бридж-Консалт» находился в районе Павелецкой, в новом бизнес-центре со стеклянным фасадом и охраной, которая проверила мой паспорт так тщательно, будто я собирался пройти в хранилище Центробанка. Лифт был бесшумным и быстрым, с зеркальными стенами, в которых я снова увидел своё отражение. На этот раз я поправил галстук, глубоко вздохнул и сказал себе: «Ты справишься. У тебя красный диплом. У тебя есть опыт — пусть не аналитический, но опыт реальной жизни. Ты видел то, чего не видят эти чистенькие мальчики из офисов».На ресепшене меня встретила девушка с голливудской улыбкой и отправила в переговорную номер три. Я вошёл и замер. За длинным стеклянным столом сидели трое: мужчина лет пятидесяти с безупречным пробором, женщина средних лет в строгом костюме и мой бывший однокурсник Денис Кравченко. Тот самый Денис, который на втором курсе просил у меня списать курсовую и которому я помогал готовиться к экзамену по макроэкономике. Тогда он был скромным, немного неуклюжим парнем в свитере с растянутыми рукавами. Сейчас он сидел в дорогом костюме, с бейджиком «Старший аналитик» и смотрел на меня так, будто видел впервые.— Евгений Князев? — спросил мужчина с пробором, листая моё резюме. — Присаживайтесь.Я сел. Денис едва заметно кивнул мне и тут же отвёл взгляд. Мужчина — его, кажется, звали Сергей Викторович — задавал стандартные вопросы: почему я хочу работать у них, каковы мои карьерные цели, какие аналитические инструменты я знаю. Я отвечал чётко, по делу, без лишних эмоций. Рассказал о своём дипломе, о статье в «Вопросах экономики», о моделях прогнозирования валютных рисков, которые я строил. Женщина одобрительно кивала, делая пометки в блокноте. Денис молчал, изучая свои руки.А потом Сергей Викторович задал вопрос, от которого у меня всё оборвалось внутри:— В вашем резюме указано, что последние полгода вы работаете в сфере пассажирских перевозок. Я правильно понимаю — таксистом?В переговорной повисла тишина. Я видел, как женщина отложила ручку. Как Денис поднял глаза и посмотрел на меня — и в его взгляде промелькнуло что-то среднее между жалостью и неловкостью.— Да, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я работаю таксистом. Это дало мне возможность изучить город, понять транспортные потоки, научиться общаться с людьми и принимать быстрые решения. Я считаю, что этот опыт тоже ценен.Сергей Викторович переглянулся с женщиной. Потом снова посмотрел на меня и сказал:— Понимаете, Евгений, у нас серьёзная компания. Мы работаем с крупными клиентами, государственными структурами. Для нас важна репутация. И когда мы видим в резюме соискателя такую гм позицию, у нас возникают вопросы. Не потому что мы предвзяты. Просто это говорит о том, что вы не смогли найти работу по специальности. А значит, что-то не так.— Что-то не так с рынком труда, — ответил я. — Но не со мной.— Рынок труда таков, каков он есть, — сказала женщина мягко, но твёрдо. — И если рынок не принимает вас, возможно, проблема не в рынке.Я сжал кулаки под столом. Мне хотелось встать и сказать им всё, что я думаю об этом рынке, об их стерильных офисах, об их презрении к людям, которые просто пытаются выжить. Но я сдержался. Вместо этого я посмотрел на Дениса — прямо, не отводя глаз.— Денис, — сказал я, — ты меня знаешь с первого курса. Скажи им, кто я.Денис замер. Было видно, что он не ожидал этого. Он обвёл взглядом своих коллег, прокашлялся и произнёс:— Женя Князев действительно был лучшим на нашем курсе. У него выдающиеся аналитические способности. Я не знаю, почему он работает таксистом, но его знания заслуживают— Спасибо, Денис, — перебил его Сергей Викторович. — Мы учтём ваше мнение. Евгений, мы свяжемся с вами. Всего доброго.Я встал, кивнул и вышел. В коридоре меня догнал Денис.— Жень, подожди.Я обернулся. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, как тогда, на втором курсе, когда просил списать курсовую.— Ты извини, — сказал он, понижая голос. — Я правда хотел помочь. Но у них политика. Они не берут людей с «уличным» опытом. Считают, что это портит бренд.— Уличный опыт, — повторил я горько. — Это ты хорошо сказал. Уличный.— Я серьёзно, Жень. Я поговорю с Сергеем Викторовичем, может, удастся переубедить.— Не надо, Денис. Всё нормально. Спасибо, что хотя бы попытался.Я пожал ему руку и пошёл к лифту. В зеркальных стенах я снова увидел себя — в дорогом костюме, с галстуком, с резюме в руках, — и вдруг понял, что это маскарад. Я не один из них. Я никогда не был одним из них. И, возможно, никогда не буду.Выйдя из бизнес-центра, я остановился на крыльце и посмотрел на небо. Моросил мелкий дождь — тот самый, который идёт в Москве по три дня подряд, превращая снег в грязную кашу. Я расстегнул галстук, сунул его в карман и зашагал к метро. В этот момент я принял решение. Хватит. Хватит обивать пороги, хватит унижаться, хватит ждать, что кто-то меня оценит. Если система не хочет меня принимать, я построю свою.Дома я переоделся, взял ключи от «Соляриса» и вышел на линию. Приложение пиликнуло: заказ на Тверской. Я нажал «Принять» и поехал. В кармане куртки лежал диплом — я снова положил его туда, сам не зная зачем. Может быть, как напоминание. Может быть, как оберег. А может быть, как доказательство того, что я не хуже их. Что я — Князев Евгений, специалист по международным экономическим отношениям, — могу всё. Даже если пока не знаю, что именно.