Первый день настоящей зимы

— Серега? Тот, что в рубке стоял? — старик помолчал. — Его нет.

— Как нет? Он звонил мне минуту назад!

— Когда холод накрыл, он выбежал помогать людям. Там, на причале. Сказал, что не может смотреть, как они замерзают. Это было… — старик задумался. — Полчаса назад. Может, час. Я не знаю. Время сейчас странное.

Андрей выбежал обратно к трапу. Охранник преградил ему путь.

— Нельзя. Трап скоро поднимут. Наружу — никого.

— Мой друг там! На причале! — Андрей пытался оттолкнуть охранника, но тот был массивнее, сильнее, и самое главное — спокойнее. Андрей дрожал. От холода? От страха? От отчаяния?

— Если он был на причале полчаса назад, — сказал охранник, глядя ему прямо в глаза, — то он уже не замерз.

Андрей не понял. Охранник пояснил:

— Он уже мертв.

Андрей стоял у иллюминатора и смотрел на город.

Белозерск — так назывался этот город. Маленькая точка на карте, которой больше не существовало. Маленькая жизнь, которая оборвалась сегодня, третьего апреля, в день рождения женщины, которую Андрей никогда не знал.

Город умирал. Андрей видел, как гаснут огни в окнах — один за другим, как свечи на именинной пироге. Как застывают в воздухе клубы дыма из труб. Как тишина накрывает улицы, на которых еще час назад кипела жизнь. А последние люди, что могли идти вереницей стягиваются к кораблю.

Он сжал в кармане тетрадь отца.

«Если портал откроется снова — ищи убежище».

Отец знал. Знал задолго до всех. Знал, что это повторится. Знал, что холод вернется.

И теперь Андрей знал тоже.

Отец был не просто ученым. Он был тем, кто открыл дверь. Тем, кто впустил зиму в мир. Тем, кто убил Елену — свою жену, мать Андрея, женщину, которой сегодня исполнилось бы пятьдесят три.

Андрей закрыл глаза.

Корабль покачивало. Где-то внизу, в машинном отделении, работали генераторы. Где-то рядом — так близко, что можно было потрогать, — гудели люди. Плакали, молились, шептались.

Он открыл глаза. Иллюминатор запотел. Андрей провел по стеклу рукой — и увидел ледяные узоры на той стороне.

Те самые. Рунические. Древние. Страшные.

Они росли прямо у него на глазах.

К нему подошел какой-то незнакомый старик.

— Тот парень, которого ты искал, — сказал он, останавливаясь рядом. — Он был твоим другом?

— Да, — Андрей не обернулся. — Хорошим другом.

— Жаль.

— Я прожил столько зим, — вдруг сказал старик. Голос у него был хриплый, прокуренный. — Календарных. Много раз смотрел, как листья желтеют и падают, как земля покрывается снегом, как реки встают, а потом — как все это тает и начинается сначала.

Старик помолчал. Сплюнул на пол — привычка из тех времен, когда еще можно было плевать на пол, не боясь замерзнуть.

— Но эта — первая настоящая, — продолжил он. — Потому что я не знаю, увижу ли следующую. Понимаешь? Раньше я знал. Знал, что зима кончится. Что будет лето. А теперь? Теперь я просыпаюсь утром и не знаю, будет ли завтра. И это, парень… это меняет все.

Старик развернулся и ушел. Походка у него была тяжелой, неуклюжей — как у человека, который привык твердо стоять на земле, а теперь вынужден шататься на палубе корабля, спасающегося от конца света.

Андрей остался у иллюминатора.

Слова старика эхом отозвались в памяти. Слова отца, написанные в неотправленном письме, которое еще не было найдено — но когда-нибудь будет. Которое еще не было прочитано — но когда-нибудь прочтут.

«Зима бывает разная. Есть зима календарная — с 1 декабря по 28 февраля. Есть зима климатическая — когда среднесуточная температура опускается ниже нуля. А есть зима настоящая — когда человек перестаёт верить, что за ней придёт весна».

Андрей не знал, верит ли он в весну.

Но он знал, что теперь у него есть цель.

Выяснить, что произошло. Понять, как закрыть дверь, которую открыли двадцать лет назад.

И, может быть — просто может быть — вернуть то, что было потеряно.

Не город. Не мать. Не друга.

Веру.

Веру в то, что весна существует.

Даже когда кажется, что нет.

Первый день настоящей зимы.

Глава 2

Представьте себе ковчег.

Нет, не тот, из Библии, где Ной загрузил по паре тварей и уплыл спасаться от потопа. Там все было понятно: вода поднималась, земля исчезала, а ковчег был просто большой деревянной коробкой, которая держалась на плаву, потому что бог так сказал.

Наш ковчег был сделан из стали и титана. Он не полагался на божественное провидение — у него были дизельные генераторы, ядерный реактор и корпус, способный разбивать лед толщиной с трехэтажный дом. И в отличие от Ноева ковчега, здесь не было никаких животных.

Звери остались на берегу.

Они замерзли вместе с людьми.

«Полярный Скиталец» стоял в заливе Трех Мысов уже сутки, после того как Андрей попал на борт. Стоял и ждал. Чего? Приказа? Сигнала? Чуда?

Капитан был мертв. Командование взял на себя старший механик — седой, прокуренный мужик по фамилии Беглов, который знал корабль лучше, чем свою жену (которую, кстати, потерял три года назад во время одной из волн холода). Он не горел желанием кого-то спасать. Его задача была простой: сохранить судно, сохранить реактор, сохранить тепло. Люди были расходным материалом. Жестко, цинично, но по-своему честно.

Беглов хотел уйти в открытое море сразу, как только первый иней покрыл стены портового склада. Но команда взбунтовалась. Матросы, которые еще вчера чистили палубу и травили анекдоты в курилке, вдруг вспомнили, что у них есть совесть.

— Там люди, — сказал боцман, здоровенный детина с татуировкой якоря на шее. — Наши люди. Мы не можем их бросить.

— Можем, — ответил Беглов. — И должны. Если мы откроем шлюз, холод проникнет внутрь. У нас нет шлюзовой камеры, способной удерживать такие температуры.

— У нас есть гермодвери, — не сдавался боцман. — Есть тепловые пушки. Есть…

— Есть приказ, — оборвал его Беглов. — Мой приказ. Уходим через час.

Боцман посмотрел на Беглова долгим, тяжелым взглядом. В этом взгляде было что-то первобытное — такое бывает у собак, когда они решают, укусить или нет. Потом он развернулся и ушел.

Через десять минут Беглова нашли в капитанской рубке. Он сидел в кресле, пристегнутый ремнями, с открытыми глазами. Он был мертв. Следов насилия не обнаружили. Просто остановилось сердце. Возраст. Холод. Стресс.

А может, кто-то помог ему остановиться. В такое время всякое бывает.

Боцман стал капитаном. И первым же приказом объявил: мы остаемся. Мы спасаем всех, кого сможем. Мы — последний ковчег на этой проклятой земле, и мы не имеем права закрыть двери перед людьми, которые смотрят на нас с надеждой.

Он был хорошим человеком. Наверное, слишком хорошим для этого мира.

Андрей познакомился с ним позже, когда корабль уже отошел от берега, и они болтались в море, как пробка в проруби. Боцмана звали Геннадием, но все звали его Боц — по должности, по привычке, по любви. У него были руки, которые помнили сотни узлов, и глаза, которые видели смерть чаще, чем любой человек заслуживает.

— Ты Корсаков? — спросил он, когда Андрей представился.

— Откуда вы знаете?

— Твой отец… — Боц замолчал, подбирая слова. — Мы возили грузы в его комплекс. До того, как все случилось. Я видел его пару раз. Странный был человек. Умный. Но странный.

— Все ученые странные, — сказал Андрей.

— Нет, — покачал головой Боц. — Он был странный по-другому. Он смотрел на людей так, будто видел сквозь них. Будто знал что-то, чего не знаем мы. И это знание… оно его пугало. Я видел страх в его глазах. А ученый, который боится собственного открытия — это плохой знак.

Боц замолчал, потом добавил:

— Ты на него похож. Только в твоих глазах не страх. В твоих глазах — вопрос. Ты хочешь знать правду.

— А вы? — спросил Андрей.

— Я хочу, чтобы мои люди выжили. Правда подождет.

Через несколько часов после того, как Андрей поднялся на борт, к «Полярному Скитальцу» начали стягиваться оставшиеся люди.

Они шли из города — из Белозерска, который умирал медленно и мучительно. Шли по льду, который сковал залив, по колено в снегу, по щиколотку в ледяной воде, которая хлестала из-подо льда, когда он трескался. Шли, потому что знали: корабль — последнее теплое место в радиусе сотен километров.

Они знали про «Полярный Скиталец» всё.

Не потому, что были учеными или военными. Просто слухи ходили. Такие вещи не скроешь — слишком много людей работало на его строительстве, обслуживании, охране. Слишком много языков болтало лишнее.

«Там атомный реактор, — шептались в очередях за хлебом. — Ядерный. Говорят, может работать тридцать лет без дозаправки. Тридцать лет тепла, света и горячей воды».

«Корпус — титан с вольфрамом, — подхватывали другие. — Прошибает лед, как нож масло. Его ни морозом не взять, ни льдом не остановить. Это не просто корабль — это крепость».

«А оборудование? — вступали третьи. — Там компьютеры, датчики, радары. Они могут предсказывать холод. Они знают, где будет безопасно, а где — смерть».

Слухи врали. И не врали одновременно.

Реактор действительно был. Компактный, нового поколения, разработанный для автономных полярных станций. Он занимал всего двадцать квадратных метров, но выдавал столько энергии, что хватило бы на небольшой городок. Тридцать лет без обслуживания — это не шутка. Тридцать лет, в течение которых можно не думать о топливе, об угле, о дровах. Просто включаешь рубильник — и есть свет, и есть тепло, и есть жизнь.

Корпус действительно был усилен. Не броней — какая броня на гражданском судне? — но титано-вольфрамовыми пластинами в особо важных местах. Этого добра после Холодной войны осталось много. Зачем добру пропадать? Лучше пустить его на полярные исследования.

Оборудование действительно было уникальным. Комплекс датчиков, способных отслеживать изменения температуры, давления и состава атмосферы в радиусе тысячи километров. Суперкомпьютеры — старые, но надежные — которые анализировали эти данные и строили модели. Система, созданная для изучения влияния вечной мерзлоты на магнитное поле Земли.

А еще — система. Та самая, о которой не говорили вслух.

Она могла генерировать локальные температурные аномалии. Военные тестировали ее для создания «ледяных щитов» — зон экстремального холода, которые должны были блокировать продвижение противника. Представьте себе стену из минус шестидесяти. Через нее не пройдет ни танк, ни солдат, ни даже мысль о вторжении.

Ирония судьбы: система, созданная для войны, теперь могла спасать жизни. Если правильно настроить датчики — можно создать зону тепла. Островок лета посреди вечной мерзлоты.

Но для этого нужны были специалисты. А специалисты остались на берегу. Или замерзли. Или сошли с ума.

Или превратились в лед.

Внутри «Полярный Скиталец» напоминал улей.

Не тот аккуратный, стерильный улей, который показывают в документальных фильмах, где пчелы танцуют и все такое. А настоящий — тесный, темный, пахнущий воском, медом и страхом, где тысячи существ жужжат в ограниченном пространстве, и каждую секунду кто-то может кого-то ужалить.

Коридоры были узкими — два человека едва расходились. Лампы горели вполнакала — экономили энергию, хотя реактор мог выдать в десять раз больше. Стены из серого металла, местами покрытые ржавчиной, местами — свежей краской, которой матросы закрашивали старые надписи.

Кубрик — так на флоте называется жилое помещение для команды — переоборудовали под временное убежище. Двухъярусные койки, сколоченные на скорую руку из досок и старых матрасов. Между ними — обогреватели. Маленькие, красные, похожие на раскаленные кирпичи. Они гудели и потрескивали, от них пахло горелой пылью, но они давали тепло. Спасительное, почти живое тепло.

В углу — гидропонные установки. Длинные пластиковые трубы, в которых росли салат, огурцы, помидоры. Жидкость в трубах циркулировала с тихим журчанием, и этот звук действовал на людей лучше любого успокоительного. Потому что пока журчит вода в гидропонике — есть еда. А пока есть еда — есть надежда.

Рядом — опреснитель. Важная штука. Море вокруг — соленое, пить его нельзя. А опреснитель берет соленую воду и превращает ее в пресную. Не быстро, немного, но достаточно, чтобы люди не умерли от жажды.

Фильтры воздуха гудели в машинном отделении. Они засасывали воздух из коридоров, прогоняли через угольные и химические фильтры и возвращали обратно — чуть более свежим, чуть менее пахнущим страхом и немытыми телами.

Система замкнутого цикла. Космический корабль на земле. Ковчег, который никуда не плывет, потому что плыть некуда — весь мир замерз.

Запасы провизии были рассчитаны на полгода.

Консервы. Крупы. Сублимированное мясо. Сухое молоко. Печенье в герметичных упаковках, которое не портилось годами.

Полгода. Сто восемьдесят дней. За это время можно придумать что угодно. Можно найти решение. Можно связаться с другими убежищами. Можно понять, как остановить этот чертов холод.

А можно просто сидеть и ждать, пока кончится еда. А потом — тихо и мирно умереть от голода, глядя на лед за иллюминатором.

Настроение на корабле было соответствующим.

В то время как на «Полярном Скитальце» налаживали быт и распределяли койки, в заливе Трех Мысов происходило нечто совсем иное.

Группа последних выживших пробивалась к кораблю.

Их было около двадцати. Обессиленные, продрогшие, многие без шапок и перчаток — потому что на бегу все теряют, потому что руки немеют и перестают чувствовать, потому что, когда твоя жизнь зависит от каждого шага, ты не думаешь о мелочах.

Впереди шла женщина.

Высокая, поджарая, с короткими седыми волосами, которые торчали из-под вязаной шапки, как провода из разбитого пульта. На ней был старый военный бушлат — черный, потертый, с погонами, на которых когда-то блестели звезды. Теперь погоны были пустыми. Как и мир вокруг.

Ольга Рязанцева. Бывший капитан второго ранга. Ныне — частный охранник. Ныне — просто женщина, которая ведет людей сквозь метель, потому что больше некому.

Она знала этот корабль как свои пять пальцев. Служила на нем старшим помощником десять лет назад. Знает каждый люк, каждый трап, каждую заклепку. Знает, где слабины в системе отопления и где можно спрятать бутылку рома от бдительного начальства.

Знает, что капитан, который сейчас командует, — Боц — хороший мужик. Не гений, не герой, но мужик правильный. Не бросит людей.

Надеется на это.

Потому что, если Боц их не примет — им крышка.

— Быстрее! — крикнула Ольга, не оборачиваясь. — Еще полкилометра!

Она не оборачивалась не потому, что была жестокой. А потому, что знала: если обернется и увидит, кто отстал, кто упал, кто уже не встанет — она остановится. А если она остановится — остановятся все.

Метель была злой. Не той, пушистой, которая бывает в кино, когда снежинки красиво падают на лицо героя. Эта метель била в лицо ледяными иглами, сбивала с ног, выдувала тепло из каждой поры. Ветер выл так, будто кто-то огромный умирал где-то рядом — медленно и очень больно.

Ольга слышала, как позади кто-то упал.

Не обернулась.

— Вставай! — крикнула она, и голос ее прозвучал глухо — ветер уносил слова.

— Не могу… — донеслось сзади. — Ольга, я не…

— Вставай, мать твою! — заорала она. — Мы почти пришли!

Она все-таки обернулась. На снегу лежал молодой парень, лет двадцати пяти. Его лицо было белым — не от страха, а от холода. Белым, как бумага. Как смерть.

Ольга подбежала к нему. Схватила за шиворот. Рванула вверх.

— На ноги!

Парень поднялся. Шатнулся. Упал бы, если бы Ольга не держала.

— Еще сто метров, — сказала она уже тише. — Всего сто. Ты сможешь.

— Я… холодно… — прошептал он. — Так холодно…

— Знаю. Потерпи.

Она повела его дальше. Плечом вперед, лбом в ветер, на последних зубах.

Сзади кто-то закричал. Ольга не обернулась. У нее больше не было сил на обернуться.

У причала царил хаос.

Это было не то слово. «Хаос» звучало слишком по-ученому. Слишком абстрактно. Хаос — это когда у тебя беспорядок на столе или в компьютере зависла программа.

То, что творилось у причала, было адом.

Сотни людей — откуда они взялись? Город был маленьким, всего несколько тысяч жителей. Но казалось, что весь Белозерск собрался здесь, на этой узкой полоске земли между замерзшим морем и замерзающим берегом.

Они лезли на трап. Не шли — лезли. Как крысы с тонущего корабля, только наоборот. Толпа была плотной, злой, обезумевшей от холода и страха. Люди давили друг друга, топтали упавших, били тех, кто оказывался впереди.

Кто-то упал с трапа в воду. Ледяную воду, в которой нельзя продержаться и минуты. Он кричал, барахтался, звал на помощь. Но никто не остановился. Некогда. Каждая секунда промедления могла стать смертельной.

Охрана корабля — человек пять, не больше — пыталась сдерживать толпу. Они стояли вверху трапа, сцепившись руками, как футболисты в стенке. Их отталкивали, пинали, били. У одного охранника была рассечена бровь, кровь заливала глаз, но он не отпускал руку товарища.

— Только по спискам! — орал кто-то из охраны. — Белые списки!

Никто не слушал. Какие списки, когда на термометре минус пятьдесят? Когда дети плачут от холода, а старики падают и не встают?

Толпа была неуправляемой.

Ольга поняла это, когда увидела, как несколько мужчин скинули охранника с трапа. Он упал в воду, вынырнул, закричал — и замерз прямо на глазах. Лед сковал его руки, ноги, лицо. Он стал статуей за тридцать секунд.

Капитан был мертв.

Она узнала об этом от матроса, который выбежал на палубу с перекошенным от ужаса лицом.

— Капитана… — заикаясь, проговорил он. — Толпа… его разорвали.

— Как разорвали? — не поняла Ольга.

— Он пытался объяснить, что корабль не резиновый, что больше ста человек не вместит. Они… они набросились на него. Приняли за того, кто внедряет белые списки. Его растерзали. Буквально.

Ольга закрыла глаза на секунду. Потом открыла.

— Кто сейчас командует?

— Боц. Он в машинном отделении.

— Передай ему: я беру эвакуацию на себя. Если он возражает — скажи, что это приказ старшего по званию. Меня здесь знают. Я была старпомом на этом корыте.

Матрос кивнул и убежал.

Ольга осталась одна на палубе. Внизу, у трапа, продолжалась резня. Не кровопролитная — холодная. Люди убивали друг друга локтями, плечами, коленями. Убивали, даже не замечая этого. Каждый хотел только одного: подняться. Согреться. Выжить.

Ольга нашла мегафон. Старый, с подсевшими динамиками, но работающий. Она поднесла его ко рту, набрала в грудь побольше воздуха — и заорала.

— Встать в очередь!

Голос Ольги был таким, что ему хотелось подчиниться. Не потому, что он был красивым или мелодичным. Он был железным. Он был голосом человека, который не боится умереть, но который предпочел бы жить и заставить жить других.

— Встать в очередь, мать вашу! По пять человек! Сначала дети и больные! Кто лезет без очереди — будет сброшен в воду! Я сказала — в воду! Вы меня поняли? Я не шучу!

В толпе произошло удивительное. Она замерла. Сотни людей, только что готовых растерзать друг друга за место у трапа, вдруг остановились. Как будто кто-то нажал на паузу.

Ольга не была крупной. Не была вооруженной. У нее не было власти — только бывший чин, который уже ничего не значил. Но в ее голосе была та самая интонация, которую люди бессознательно уважают. Интонация порядка.

— Дети — вперед! — повторила она. — Больные — за ними. Остальные — по пять человек, не толпиться, не бежать!

И толпа послушалась.

Матери протягивали детей охранникам. Те подхватывали малышей, передавали дальше, на палубу, в тепло. Плач, крики, молитвы — но уже не хаотичные, не смертельные. Организованные.

Стариков подсаживали, помогали подняться. Мужчины, которые еще минуту назад дрались за место, теперь поддерживали друг друга. Странное дело — когда появляется порядок, просыпается и человечность.

Ольга стояла наверху трапа и смотрела.

Девять человек. Пятнадцать. Двадцать три.

Она считала их, как овец. Как последних овец в загоне, который вот-вот затопит.

Эвакуация пошла.

Среди выживших Ольга заметила его сразу.

Он стоял в стороне от основной толпы — не потому, что был важным или ждал особого обращения. Просто люди сами обходили его стороной. Инстинктивно. Как звери обходят больного сородича.

Марк Грин.

Физик-теоретик. Когда-то — подающий надежды ученый. Теперь — бледный, худой, с неестественно голубыми глазами, которые, казалось, светились изнутри. Не живым светом — холодным. Ледяным.

Ольга узнала его сразу. Пятнадцать лет прошло, а она помнила каждую черточку. Потому что такие лица не забываются. Такие глаза не забываются.

Они познакомились случайно. Тогда, в прошлой жизни, когда «Полярный Скиталец» еще был военным кораблем, а не плавучим ковчегом. Корабль иногда привлекали для сопровождения грузов в район «Севера-17» — того самого секретного объекта, о котором даже в закрытых документах писали только красным и синим.

Грузы были странными. Ящики, опечатанные сургучом, с маркировкой, которую Ольга не понимала. Сопровождающие — люди в штатском, но с выправкой военных, которые никогда не улыбались и не отвечали на вопросы.

Ольга тогда была старшим помощником. В ее обязанности входило встречать гостей, обеспечивать их безопасность, иногда — показывать корабль.

Группу физиков она сопровождала на экскурсию по отсекам. Скучное мероприятие — ученые, как правило, смотрели сквозь стены, думая о своих формулах, и только вежливо кивали на комментарии.

Но Марк был другим.

Ему тогда было лет двадцать пять — молодой, полный энтузиазма, с горящими глазами и быстрой, сбивчивой речью. Он рассказывал Ольге о портале, не смотря на запрет, о новой эре космических путешествий, о том, что человечество стоит на пороге величайшего открытия со времен расщепления атома.

— Представляете? — говорил он, размахивая руками. — Мгновенное перемещение между звездами! Мы сможем достичь Альфы Центавра за секунду! Мы откроем другие миры, другие цивилизации! Это будет революция!

Ольга слушала и улыбалась. Не потому, что верила — потому что молодость и энтузиазм всегда заразительны. Она тогда еще не знала, что такое настоящий холод. Не чувствовала его на своей шкуре.

— А вы не боитесь? — спросила она тогда.

— Чего? — удивился Марк.

— Что вы откроете то, что не следовало открывать. Что за дверью окажется не рай.

Марк засмеялся. Звонко, по-мальчишески.

— Ада не существует. Это все религия. Есть только физика. А физика — это точная наука. Если мы правильно рассчитали уравнение — ничего плохого не случится.

Она хотела сказать ему, что уравнения — это просто уравнения. Что жизнь сложнее формул. Что иногда случайность играет с тобой такую шутку, которую не предскажешь никакой математикой.

Но не сказала.

Пожалела.

Потом была авария.

Ольга узнала о ней случайно — из обрывков разговоров, из закрытых приказов, из странных взглядов, которыми обменивались военные, когда думали, что никто не видит.

Первая авария. Потом — вторая, через несколько лет. Корсаков пытался все исправить. Он верил, что сможет контролировать портал. Что предыдущие ошибки — это просто недочеты, которые можно устранить.

Он ошибся.

Во второй аварии погибли почти все.

Ольга не знала подробностей — ей не полагалось. Она была всего лишь старшим помощником на корабле, который возил грузы. Не ученым. Не военным разведчиком. Просто моряком.

Но она слышала, как люди говорили о холоде. О разрыве пространства. О том, что холод, который вырвался наружу, был не просто холодом — он был чем-то живым, разумным, злым.

Марк остался единственным выжившим.

Как ему это удалось? Никто не знал. Может быть, он был в другом отсеке. Может быть, его защитила какая-то случайность. Может быть, сам портал пощадил его — потому что признал своим.

Его отстранили от работы. Объявили «неблагонадежным». Сослали подальше от секретных объектов — в Белозерск, в никуда, в забытое богом и людьми место.

Ольга тогда пыталась задать вопросы. Ее послали.

— Не лезь, — сказал ей тогдашний капитан. — Это не твоего ума дело. Забудь про Север-17. Забудь про портал. Живи своей жизнью.

Она не послушалась. Тогда её списали на берег, через приказ. Устроилась в частную охрану. Охраняла склады, магазины, иногда — странных людей, которые приезжали в город и так же странно исчезали.

Марка она больше не видела.

До сегодняшнего дня.

Теперь он стоял перед ней — постаревший, осунувшийся, с неестественно голубыми глазами, в которых застыл отблеск вечной мерзлоты.

— Здравствуй, Ольга, — сказал он. Голос был тихим, безжизненным. Как будто говорил не человек, а его запись.