Завещанная память

Его брак был событием, о котором говорила вся губерния. Он женился на Базуевой Александре Павловне, дочери не менее богатого соседа-заводчика, чьи владения и производства идеально дополняли «Гурьянычей». Это была блестящая партия, скреплявшая не только сердца (ходили слухи, что между молодыми и впрямь возникла симпатия), но и капиталы, и деловые перспективы. Шурочка (так нежно называл ее Миша) принесла с собой не только большое приданое, но и современные, столичные манеры. Она была элегантна, умна и быстро стала настоящей хозяйкой в одной из двух парадных гостевых комнат, переделанных для молодой семьи.

К тому времени, как Клава начала осознавать себя, у Михаила и Александры уже подрастали трое детей.

Михаил не просто числился при деле — он был правой рукой отца. С утра, в строгом костюме или в инженерной блузе, он отправлялся на производство: следил за работой цехов, внедрял новые технологии, которые изучал в Москве, вел переговоры с поставщиками и подрядчиками. Иван Ефимович, с годами все больше устававший, с гордостью и облегчением передавал ему бразды правления. Михаил готовился занять место отца не по праву наследования, а по праву компетентности. Он говорил о «рационализации», «производительности» и «конкуренции» — словах, которые еще были в диковинку для старого управляющего, но которые означали, что мир Бабиковых, пусть и с опозданием, пытается шагнуть в новую, индустриальную эпоху.

Для Клавы Михаил был добрым, но далеким силуэтом. Он мог потрепать ее по голове за обедом, спросить: «Что, Клавочка, всё с книжками?» — и, не дожидаясь подробного ответа, погрузиться в разговор с отцом о поставках колесных осей или о новых железнодорожных подрядах. Его мир — мир расчетов, чертежей, паровых машин и контрактов — был так же чужд и недоступен ей, как и мир материнского холодного совершенства. Но в его существовании была какая-то твердая, обнадеживающая надежность. Пока огромный, могучий Михаил здесь, пока он управляет фабрикой и растит своих детей в флигеле усадьбы, кажется, ничто не может поколебать устоев их жизни. Он был живым мостом между патриархальным укладом отца и неопределенным будущим, опорой, на которой держалось настоящее.

Если бы у счастья был запах, то здесь он пах бы так: тёплой хвоей, нагретой солнцем смолой, сладкой пыльцой с лип, медовым духом с ближнего луга и едва уловимым, холодным дыханием широкой Камы. А если бы у счастья был цвет, то он был бы зелёным — изумрудным от сосен, изумрудным от травы, и голубым — от бездонного неба, отражавшегося в воде.

Остров был их миром. Миром на время. Здесь стирались строгие правила большого дома, гул цехов доносился лишь как далёкое, невнятное урчание. Семья Бабиковых перебиралась сюда на всё лето. В просторном резном тереме с причудливыми коньками на крыше жили все: Иван Ефимович с Александрой Ивановной (которая и здесь предпочитала тень прохладных комнат), Михаил с Шурочкой и их детьми, и, конечно, Клавочка — самый свободный обитатель этого царства.

Дети Михаила и Александры для Клавы они были не племянниками, а старшими, почти волшебными товарищами по играм.

Костя, старший, долговязый и спокойный, с умными глазами, уже в двенадцать лет рассуждавший, как взрослый, но на острове превращавшийся в самого азартного организатора пряток и строителя шалашей.

Вера, девочка на год младше Кости, с двумя толстыми светлыми косами и веснушками. Она была душой всех затей, её звонкий смех разносился по всему острову. Аполлон (или просто Поленька), младшенький, пухлощёкий сорванец семи лет, который везде лез, всё хватал и обожал свою тётю Клаву, которая была всего на три года его старше.

Их было четверо. Неразлучная четвёрка. В этот день они были одеты в лёгкие, летние наряды: Клава и Вера — в платьицах из батиста, Клава — в голубом, Вера — в розовом, с кружевными воротничками. Мальчишки — в светлых парусиновых костюмчиках, уже запачканных травой и смолой.

Бежали они не просто так. Они играли в свою, самую тайную игру, правила которой знали только они четверо. Игра называлась «В поисках сокровища Камы». Сокровищем могла быть необычная ракушка, гладкий камень или даже найденное в лесу птичье перо. А чтобы определить, кто сегодня ищет, а кто прячет «сокровище», у них была своя, никому более не ведомая считалка. Её придумал Костя, смешав латинские цифры, которые учила Клава, с каким-то своим детским тарабарским языком.

Они собрались в кружок у одной из двух беседок — той, что была увита диким виноградом и хмелем. Солнечные блики прыгали по их серьёзным, сосредоточенным лицам. Клава, как самая младшая из «взрослых» детей, торжественно начала, водя пальцем по кругу над ладошками:

— Разим... двазим... тризим...

Вера подхватывала, её голосок звенел, как колокольчик:

— Ризим... пяты... латы...

Костя, с важным видом, доводил до кульминации:

— Шахмы... баты...

И все хором, включая визжащего от восторга Поленьку, выкрикивали финал, на котором указательный палец Клавы останавливался на ладошке Аполлона:

— ВЕ-ИН... ТЮК!

Аполлон взвизгнул от радости — водящий был он! Остальные с шумом и криками разбежались, чтобы спрятать «сокровище» — на этот раз это был кусочек горного хрусталя, привезённый кем-то из города.

Клава и Вера, взявшись за руки, понеслись через луг, усыпанный ромашками и колокольчиками. Подолы их платьев цеплялись за высокую траву, в воздухе стоял густой, пьянящий аромат цветов. Они добежали до старой, склонившейся над водой ивы. Вера, ловко, как мальчишка, вскарабкалась на толстый сук.

— Сюда, Клавка! «Сюда идеально!» —прошептала она.

Клава подавала ей камень. Их лица были раскрасневшимися от бега и смеха, глаза сияли абсолютным, безмятежным счастьем. В этот миг не существовало ничего, кроме лета, острова, игры и их нерушимой четверки.

Потом были поиски. Аполлон, надув щёки, важно обходил все известные места, а трое остальных, едва сдерживая смех, прятались за стволами сосен и подсказывали ему то верно, то заводя в дебри. Наконец, сокровище было найдено под корнями ивы под восторженные крики.

Усталые, довольные, они повалились в мягкую траву у второй беседки, где стоял стол для чаепитий. Оттуда доносился спокойный голос Ивана Ефимовича и смех взрослых. Солнце клонилось к закату, окрашивая Каму в золото и пурпур. Клава лежала на спине, глядя в небо сквозь кружево листьев винограда. Рядом сопел засыпающий Аполлон, положив голову ей на плечо. Вера плела венок из ромашек. Костя что-то чертил палочкой на песке.

— Навсегда так будет, — тихо, неожиданно для себя, сказала Клава.

— Что будет? — спросила Вера, не отрываясь от венка.

— Всё. Остров. Мы. Игра. Лето.

Костя посмотрел на неё своими взрослыми глазами и улыбнулся.

— Конечно, будет. Мы же всегда будем вместе. Мы — клан. Клан с острова.

Но в тот вечер, под раскидистыми липами, в аромате нагретой за день земли и предвкушении вечернего чая с вареньем, они были просто детьми. Абсолютно счастливыми. И считалка «Разим, двазим, тризим...» была для них не набором бессмысленных слогов, а тайным заклинанием, навечно скреплявшим их дружбу и этот островной рай, который они наивно считали вечным.

Лето заканчивалось, и уже пора было возвращаться в имение.

Последние дни на даче висели в воздухе, как паутинка — прозрачные, зыбкие, готовые оборваться в любой миг. Солнце, ещё яркое, светило как-то по-другому: не слепило, а золотило, и длинные тени от берёз ложились на землю с утра, напоминая о скором вечере. В саду пахло не буйством цветов, а влажной землёй, спелыми яблоками и лёгкой грустью.

Детям так не хотелось возвращаться.

Возвращаться — значит запереть этот огромный мир свободы в крошечную коробочку воспоминаний. Оставить поляны, где можно было носиться босиком до головокружения, и лесным ручейком с холодной, щекочущей водой. Проститься с сеновалом, пахнущим сном и сухим клевером, где так здорово было прятаться и читать тайком принесённые книги.

Дом с белыми колонами виделось им теперь не милым родным домом, а царством строгих правил. Там ждали выглаженные воротнички, обязательные уроки с гувернанткой, чинные чаепития в гостиной и пристальные взгляды взрослых. Там не было места для этих диких, счастливых криков, для штанов, запачканных в смоле, для загара, легшего веснушками на носы и плечи.

Они медленно, словно в полусне, складывали свои сокровища в сундуки: потертую шишку, похожую на маленького ёжика, ракушку, в которой ещё слышался шум реки, засушенный между страницами василёк. Каждая вещица была осколком уходящего рая.

В последний вечер они сидели на крыльце, кутаясь в пледы, и смотрели, как огромное багровое солнце тонет в лиловом мареве за лесом. Было тихо, и эта тишина была полной, торжественной и немного щемящей. Они молчали, каждый про себя прощался с чем-то своим: с запахом скошенного сена, с чувством, что завтрашний день длинен, как целая жизнь. Зелёным — изумрудным от сосен, изумрудным от травы, и голубым — от бездонного неба, отражавшегося в воде.

Глава 6. Камин, в котором сожгли мир.

Сначала новости приходили отдаленным гулом, как гром за горизонтом. Потом гром приблизился. В городке стали появляться чужие, суровые люди в кожанках. Они ходили по улицам, что-то записывали в блокноты, смотрели на дома, на фабричные корпуса у реки, оценивающим, холодным взглядом.

В доме с колоннами говорили шепотом. Занавески на окнах были плотно задёрнуты, будто пытались скрыть не только свет, но и сам факт существования этой жизни. Иван Ефимович стал еще более молчаливым и сутулым, его прищуренные глаза теперь постоянно следили за входной дверью. Александра Ивановна, напротив, выпрямилась еще больше. Её осанка стала вызовом, а холод во взгляде превратился в ледяную броню. Она отдавала прислуге приказания тем же ровным, бесстрастным голосом, будто за стенами ничего не происходило.

Михаил исчезал днями. Он не уходил на производство, а отправлялся «в город», в новую контору, где теперь заседал «ревком». Когда он возвращался, лицо его было серым от усталости, а в глазах стояло то, чего Клава никогда раньше не видела — страх. Не за себя, а за своих детей, за Шурочку, за этот дом. Он пытался говорить с отцом, но их разговоры за закрытыми дверьми кабинета превращались в сдавленные, отчаянные споры.

— Отец, нужно идти на компромисс! Отдать часть цехов, объявить о готовности работать на новую власть... как специалист!

— Работать на тех, кто грабит? На тех, кто называет меня кровососом? Я строил это сорок лет, Миша!

— Если не пойдем навстречу, отнимут всё. Всё! И посадят. Или...

Он не договорил. В воздухе повисло невысказанное слово, которое было страшнее любого другого.

Однажды вечером Михаил не пришел к ужину. Шурочка, бледная как полотно, сказала, что он задержался на важном собрании. В ту ночь Клава проснулась от странных звуков: приглушенных голосов, тяжелых шагов по паркету, скрежета перемещаемой мебели. Она выглянула в коридор и замерла. В свете керосиновой лампы Михаил и два незнакомых мужика в потрёпанных фуражках выносили из кабинета отца тяжелый сейф. Лицо брата в прыгающих тенях было непроницаемой маской.

На следующее утро всё случилось.

Они пришли на рассвете. Не стучали. Просто распахнули парадную дверь — ту самую, под белыми колоннами. В дом ввалилась группа людей: двое военных с винтовками и трое в гражданском, с решительными лицами. Во главе — знакомый Клаве председатель ревкома, щуплый мужчина в очках, который раньше, бывало, почтительно снимал картуз перед её отцом.

Иван Ефимович стоял в дверях гостиной в халате, и в этой нелепой, домашней одежде он вдруг казался бесконечно старым и беззащитным. Александра Ивановна стояла рядом, одетая, как всегда, безупречно, словно собиралась не на высылку, а на приём. Её взгляд, брошенный на пришедших, мог бы обжечь.

— Гражданин Бабиков, — голос председателя звучал неестественно громко, — на основании решения революционного комитета о ликвидации помещичьего землевладения и экспроприации средств производства, ваша усадьба, предприятия и имущество конфискуются в пользу народа. Вам и вашей семье предписано в двадцатичетырёхчасовой срок освободить занимаемые помещения. Для проживания вам выделяется дом бывшего кучера Семёна на Посадской улице.

В комнате повисла тишина, которую разрезал только тяжёлый, свистящий вдох Ивана Ефимовича.

И тут из-за спины отца вышел Михаил. Он был одет в свой лучший, тёмный костюм, но без галстука — деталь, которая кричала о новом порядке. Он не посмотрел ни на отца, ни на мать. Его глаза были прикованы к полу.

— Товарищ председатель, — голос Михаила дрогнул, но он заставил себя говорить чётко, — я, Михаил Иванович Бабиков, как инженер и специалист, готовый своими знаниями служить рабоче-крестьянской власти, ходатайствую о смягчении участи... и подтверждаю факт эксплуатации наемного труда на предприятиях, принадлежавших моему отцу.

Слово «отцу» прозвучало как плевок.

Иван Ефимович вздрогнул, будто его ударили в спину. Он медленно, с трудом повернул голову к сыну. В его щурящихся глазах не было ни гнева, ни ненависти. Там было лишь одно: полное, бездонное крушение. Крушение всего мира, которое оказалось страшнее, чем приход чужаков с винтовками. Это было предательство самой основы — крови, семьи, доверия.

— Миша... — только и выдохнул он.

— Это правильное, классово выдержанное заявление, товарищ Бабиков, — кивнул председатель, и в его голосе прозвучала нота удовлетворения. — Ваша лояльность будет учтена. Вам и вашей семье разрешено остаться во флигеле. Пока.

Александра Ивановна не сказала ни слова. Она посмотрела на сына долгим, ледяным взглядом, в котором была уже не просто холодность, а окончательный, бесповоротный приговор. Потом она подошла к мужу, взяла его под руку — жест невероятной, никогда ранее не проявлявшейся поддержки — и тихо, но очень чётко сказала:

— Пойдём, Иван. Собираться.

В тот день, в последние часы в доме, Клава стала свидетельницей ещё одного странного действа. В камине её бывшей комнаты, где ещё недавно она читала запретную книгу, Александра Ивановна методично, лист за листом, сжигала старые фотографии, письма, какие-то документы с гербовыми печатями. Пламя пожирало улыбки, лица, подписи, целые жизни. Мать делала это без слезы, без содрогания. Лицо её в отблесках огня казалось высеченным из камня. Она сжигала прошлое, чтобы оно не стало оружием против них в будущем. Она сжигала мир, чтобы от него не осталось и праха.

Клава стояла в дверях и смотрела, как исчезают в огне лица незнакомых родственников, вид дачи на острове, портрет молодого папеньки. Она не плакала. Внутри у неё образовалась та же пустота, что и в камине после того, как догорала последняя бумага и оставался лишь холодный серый пепел.

На Посадскую улицу они переезжали на одной телеге, запряжённой старой клячей. Всё, что им было позволено взять, уместилось на ней: несколько узлов с одеждой, посуда, книги Клавы (латинскую Библию, конечно, не нашли — мать, видимо, сожгла и её), тяжёлое, резное зеркало Александры Ивановны и старая, но исправная швейная машинка «Зингер». Это была не просто вещь — это был инструмент выживания, мастерски ухваченный Александрой Ивановной в последний момент. «На всем свете люди носят одежду, — сухо пояснила она. — Ее нужно шить и чинить».

Домик бывшего кучера Семёна был низким, тёмным, пахнущим сыростью, овчиной и кислой капустой. После светлых залов с паркетом и высоких потолков здесь всё давило и казалось игрушечным. Иван Ефимович, войдя, сел на табурет у печки и больше не вставал. Он просто сидел, уставившись в одну точку на глиняном полу, и его щурящиеся глаза ничего не видели.

Клава вышла на крылечко. Сюда, на задворки, не было видно белых колонн. Но она знала, что они там. И знала, что отныне между ней и её миром стоит не только расстояние, но и тихий, леденящий поступок брата. Михаил сдал отца, чтобы спасти своих детей. Можно ли его за это ненавидеть? Она не знала. Она знала лишь, что отныне слово «дом» для неё означало эту тёмную избу. А слово «семья» раскололось на две части, и острые края разрезали её сердце всякий раз, когда она вспоминала взгляд отца в ту секунду, когда его предал собственный сын.

Глава 7. Выбор. 1929 год.

Флигель усадьбы, где теперь жили Михаил с Шурочкой и детьми, был и убежищем, и клеткой. После того дня, когда Михаил публично отрёкся от отца, между супругами легла трещина, глубокая и молчаливая, как разлом в скале.

Александра Павловна, выросшая в похожей семье заводчика, была женщиной не только с тонким вкусом, но и с железным стержнем. Предательство она понимала в делах коммерческих, но не в крови. Вид согбенной, раздавленной фигуры свёкра, которого уводили из дома, и ледяной, бесповоротный взгляд свекрови, Александры Ивановны, стал для неё приговором. Приговором мужу.

Разговоры они вели ночами, вполголоса, когда дети спали. Спальня их, некогда уютная, теперь была полем для тихих, отчаянных битв.

— Миша, как ты мог? — в сотый раз шептала Саша, глядя в темноту широко открытыми глазами. — Это же твой отец. Он тебе жизнь дал, дело передал.

— Чтобы спасти тебя! Костю, Веру, Полю, Зину, Сережу! — его шёпот был сдавленным, хриплым от бессонных ночей и папирос. — Ты думаешь, я не вижу, как они смотрят на наш флигель? На тебя? На детей? Мы — следующее звено. Или я с ними, или мы все — там же, где отец. Или хуже.

— Значит, надо уезжать, — настаивала она, поворачиваясь к нему. В бликах лунного света её красивое лицо было жёстким. — Сейчас. Пока есть связи. Через Харбин. Моя племянница Женечка хочет попробовать. Или в Прибалтику. Всё продать, что осталось.

— Бежать? Куда? — Михаил горько усмехнулся. — Я — инженер. Моё место здесь, на производстве, что я строил. Ты думаешь, за границей я кому-то нужен? Чужая страна, чужой язык… Мы станем нищими. А дети?

— Здесь мы станем подонками! — вырвалось у неё, и в голосе впервые прозвучали слёзы. — Дети вырастут, зная, что их отец предал деда ради спасения своей шкуры. Как они будут на тебя смотреть? Как я теперь на тебя смотрю?

Он замолкал, закуривал очередную папиросу. Красная точка в темноте нервно подрагивала.

— Это не шкура, Шура. Это разум. Это холодный расчёт. Новая власть — это надолго. Навсегда. Или ты встраиваешься в неё, или она тебя стирает в порошок. У отца не было выбора. У меня он есть. Я выбираю жизнь. Жизнь для вас. Пусть я буду для них «советским специалистом из бывших». Пусть будут проверки, подозрения. Но я буду работать. Я буду нужен. А ты будешь женой советского инженера, а не беглянки-эмигрантки. Дети будут учиться, а не просить милостыню на чужбине.

Он говорил убедительно, как инженер, доказывающий выгоды нового проекта. Но Александра слышала за словами не уверенность, а панический, животный страх. Страх человека, который увидел бездну и готов на всё, лишь бы не упасть. Даже на предательство.

— Я не могу, — сказала она на рассвете, окончательно и бесповоротно. — Я не могу жить в этом доме, где каждый кирпич кричит о том, что мы сделали. Я не могу дышать этим воздухом. Я поеду с детьми в Харбин.

Он не стал её удерживать. Может, в глубине души он и сам хотел, чтобы кто-то из них сохранил достоинство. Чтобы его дети не дышали этим ядом компромисса. Он молча отдал ей все наличные, что удалось припрятать, и единственную фамильную драгоценность Александры — бриллиантовую брошь её матери. «Продашь, если что», — только и сказал.

Отъезд был тайным, унизительным. Не на собственном экипаже, а на попутных телегах, потом в товарном вагоне. Александра Павловна везла с собой пятерых перепуганных детей и одну сумасшедшую надежду — что где-то там, за границей, существует жизнь, похожая на прежнюю.

Путь на Дальний Восток был долгим кошмаром. Голод, холод, болезни. Но самым страшным оказался не он, а советско-китайская граница. Там, в хаосе и неразберихе, новых правил и старых страхов, их обчистили до нитки. «Контрабанда», — коротко бросил полупьяный пограничник, забирая у Шуры чемодан с последними ценностями и деньгами. Брошь исчезла в кармане его шинели. Отчаяние, с которым она умоляла, глядя в безразличные глаза, было таким острым, что Костя, двенадцатилетний, навсегда запомнил его как вкус конца света.

В Харбине, со своей попутчицей, дочерью старшего брата, они нашли приют в убогой комнатке китайского квартала.

Шурочка сидела на голом матрасе в пустой комнате. Рядом плакали перепуганные Вера. Аполлон, Зиночка и Сережа. Костя смотрел в окно на чужие иероглифы вывесок, и его лицо было стариковски бесстрастным. Куда? Без денег, без языка, без помощи. Одна с детьми в чужой, холодной Азии. Мысль о том, чтобы пойти на панель или просить милостыню, мелькнула и была с невероятным усилием отринута. Она была Бабиковой. Женой инженера Бабикова. Даже здесь, на краю света.

И тогда, сквозь пелену паники, в мозгу вспыхнула единственная, горькая, спасительная мысль: дом. Не дом с колоннами — тот был потерян навсегда. А тот флигель. Та позорная, но крыша над головой. Там была еда. Там была хоть какая-то стабильность. Там были свои стены. Женечка решила остаться, она была молода и решила побороться за новую жизнь. Позже она перебралась в Австралию.

Обратная дорога была втрое страшнее. Унизительнее. Она возвращалась с повинной головой, с голодными, больными детьми, которых не смогла уберечь. Она писала Михаилу отчаянные письма в надежде, что они дойдут. Шла на попутках, выпрашивая еду, стирая в кровь ноги. Дети, видевшие в ней всегда опору, теперь смотрели на неё с немым вопросом и скрытым укором: куда ты нас привела?